«

»

Авг 31 2016

Распечатать Запись

В мире животных * Цикл рассказов

Эпизод первый: Начало.

Кот, сидящий на моем столе около клавиатуры, потянулся, посмотрел презрительно на экран монитора, где я писал давно уже обещанный текст для одного журнала, а потом ласково замурлыкал:

«Если, наоборот, правящую советскую касту низвергла бы буржуазная партия, она нашла бы немало готовых слуг среди нынешних бюрократов, администраторов, техников, директоров, партийных секретарей, вообще привилегированных верхов. Чистка государственного аппарата понадобилась бы, конечно, и в этом случае; но буржуазной реставрации пришлось бы, пожалуй, вычистить меньше народу, чем революционной партии. Главной задачей новой власти было бы, однако, восстановление частной собственности на средства производства.»

Кот прервался — его внимание отвлекла большая черная муха, влетевшая из приоткрытой балконной двери. Хвост мелко задергался и я понял, что готовится Большой Скачок. Прошлый Большой Скачок стоил мне разбитого монитора. Я молча показал кулак. Кот оценил возможные варианты и решил продолжить:

«Прежде всего потребовалось бы создание условий для выделения из слабых колхозов крепких фермеров и для превращения сильных колхозов в производственные кооперативы буржуазного типа, в сельскохозяйственные акционерные компании. В области промышленности денационализация началась бы с предприятий легкой и пищевой промышленности. Плановое начало превратилось бы на переходный период в серию компромиссов между государственной властью и отдельными «корпорациями», т.е. потенциальными собственниками из советских капитанов промышленности, их бывших собственников-эмигрантов и иностранных капиталистов».

— И? – поинтересовался я.

— Разве Троцкий не прав? – спросил Кот. — Все именно так и произошло.

Кот жил у нас уже несколько лет, но каждый называл его по своему. Оболтус, то есть мой сын, называл его Бро. Моя жена – Мерзавцем. Я, чтобы не ломать голову, так его и называл – Кот.

— Слушай, — сказал я, — Опять всю ночь лазал по троцкистским сайтам, да?

— Не увиливай от ответа, — сказал Кот. – Кстати, сметаны не дашь?

— Не дам, — твердо ответил я. – У тебя от сметаны понос. Лоток потом воняет.

Кот спрыгнул со стола, сходил на кухню, убедился, что там ничего ему не светит, вернулся в комнату и запрыгнул на стол.

— Гад же ты все-таки, — буркнул он. – Так как насчет Троцкого?

— Ну, Лев Давыдыч высказал очень глубокую мысль, что все мы умрем. В том смысле, что если Советская власть погибнет, то найдется немало людей, которые будут служить новой власти, а некоторые и вообще преуспеют. Для такого прогноза большого ума не надо.

Кот почесал лапой за ухом. Он явно хотел выдать мне очередную цитату из Троцкого, но тут хлопнула дверь. По шуму в прихожей я понял, что с дачи приехал Оболтус. В комнату влетел Агафон, наш пес – жуткая помесь чего-то с чем-то.

— Лапы! Лапы чистить кто будет! – простонал я.

Агафон только беспечно вильнул хвостом и залез своими грязными с улицы лапами мне на колени, норовя лизнуть лицо. Кот смотрел на это крайне брезгливо.

Пес бросил взгляд на экран, потом прогавкал одобрительно:

«Чтобы строить, надо знать, надо овладеть наукой. А чтобы знать, надо учиться. Учиться упорно, терпеливо. Учиться у всех — и у врагов и у друзей, особенно у врагов. Учиться, стиснув зубы, не боясь, что враги будут смеяться над нами, над нашим невежеством, над нашей отсталостью».

— И это, конечно… — начал я.

— Иосиф Виссарионович, само собой, — радостно продолжил пес. — Речь на съезде ВЛКСМ в 1928 году.

Мой отец и Агафон длинными летними вечерами на даче любили сидеть на улице и перечитывать все тринадцать томов сочинений товарища Сталина, которые остались еще от деда и бережно хранились в старом бабушкином серванте.

Кот злобно зашипел: «Обычный его закос под Ленина, даже тут ничего нового!»

Агафон тут же на него рявкнул: «Молчи, мелкий воришка чужой еды. Правильно Сартр вас, троцкистов, называл: «Несчастные коммунисты!»

Назревал очередной конфликт с дракой и летающей шерстью до потолка.

Боже мой, подумал я, домашние животные – это очень здорово. Но если бы они при этом еще не разговаривали!

Флешбэк первый: Лондон.

Погода в Лондоне и так не ахти, а уж в марте и совсем. Туман с самого утра, сырость, продирающий до костей холод.Одиннадцать немолодых мужчин стояли у свежей могилы, возле которой лежало несколько венков.Один из мужчин заканчивал свою небольшую речь.- …был человеком, которого больше всего ненавидели и на которого больше всего клеветали. Правительства — и самодержавные и республиканские — высылали его, буржуа — и консервативные и ультрадемократические — наперебой осыпали его клеветой и проклятиями. Он отметал все это, как паутину, не уделяя этому внимания, отвечая лишь при крайней необходимости. И он умер, почитаемый, любимый, оплакиваемый миллионами революционных соратников во всей Европе и Америке, от сибирских рудников до Калифорнии, и я смело могу сказать: у него могло быть много противников, но вряд ли был хоть один личный враг.И закончил:- И имя его и дело переживут века!Говорил он по-английски, но чувствовалось, что сам он иностранец.Мужчины постояли еще молча некоторое время, а потом пошли к выходу – и скрылись в лондонском тумане.

Могильщики деловито закидали гроб землей, положили венки на холмик земли, и пошли делать свое мрачное дело дальше. Вряд ли они даже слышали имя человека, которого этим утром предали земле.

Было тихо.Из-за одного памятника показалась странная парочка – большой пес и худой кот.Они подошли к могиле и остановились.

Пес имел вид весьма потрепанный – одно ухо почти разорвано в клочья, левый глаз явно неживой, хвост перебит.

Коту же явно не мешало бы поесть, и поесть побольше.

— Грустно, — сказал кот, глядя на венок, на котором было что-то написано золотыми буквами на красной ленте по-французски. – Такой ум угас. И с кем теперь мне поговорить на равных? В принципе ведь люди народ прискорбно глупый, за крайне редкими исключениями.

— Вы, коты, как всегда, крайне высокого мнения о своем уме, — буркнул пес.

Он глядел на могилу и у него в единственном живом глазу собрались слезы.

— Правду говорить легко и приятно, — задумчиво сказал кот.

Эти двое были старыми оппонентами, и даже в это грустное для пролетариата утро без своей обычной пикировки обойтись уже не могли. Кот был теоретиком, философом, пес – уличным бойцом, где ему часто и доставалось.

Позади них кто-то чихнул. Животные повернулись.

Там стоял какой-то человек средних лет, очень обычного вида, в котелке и макинтоше. Котелок, он, впрочем, сразу снял.

— Раньше надо было приходить, — сказал кот недовольно. – Ваши уже ушли.

— Наши – это кто? – вежливо спросил мужчина.

— Люди, — раздраженно сказал кот.

— Люди?- переспросил человек. – Ну, я как бы не совсем человек.

— А кто же тогда? – спросил пёс.

— Я… я… — мужчина явно чувствовал себя не в своей тарелке. – Я призрак.

Кот и пёс переглянулись.

— Уж не… — начал кот, но мужчина перебил:

— Да, да, тот самый.

Кот и пёс переглянулись снова.

— Не хотите ли вы сказать, уважаемый товарищ призрак, — осторожно начал кот, — что теперь и в этой стране ожидается революция? Как в Париже?

Мужчина виновато развел руками.

— К сожалению, в этой стране пока нет. Не ожидается.

— А где ожидается? — спросили оба почти одновременно. Чувствовалось, что вопрос их крайне интересовал.

Призрак оглянулся – словно боялся, что их кто-то может подслушать.

— На Востоке, — наконец сказал он.

— В Польше, я знал! – воскликнул кот.

— Не в Польше. То есть не совсем в Польше. Хотя и в Польше тоже, конечно, в каком-то смысле.

— В России? – спросил пёс. – Бакунин был прав, да?

Кот, услышав фамилию русского анархиста, скривился. Это было понятно, учитывая сложные отношения русского с человеком, которого только что предали земле.

— Да, — сказал призрак. – Но еще очень не скоро. Так что боюсь, что вам, товарищи, ее не увидеть.

— Это ничего, — сказал пёс. – Жаль, конечно, что Мавр немного ошибся. Насчет того, где.

— Не ошибся он, — сразу возразил кот. – В письме Засулич он написал, что…

— Извините, — сказал призрак. – Но мне нужно идти.

Он подошел к самой могиле, постоял немного, надел свой буржуазный котелок, повернулся к коту и псу.

— Забавно, что однажды к этой могиле придет один русский коммунист, и доложит о том, что он первый из землян слетал в космос.

Призрак снова оглянулся на могилу, сделал очень странный знак правой рукой – поднял кулак на уровне плеча, прошептав при этом загадочно «Рот фронт!», потом приподнял в знак прощания котелок, адресуясь уже своим собеседникам, и ушел, прихрамывая, все в тот же серый лондонский туман.

— Ты чего-нибудь понял? — спросил пёс у кота.

— Ну, — ответил кот неуверенно, — я точно понял, что русские пролетарии явно сделают в будущем что-то очень интересное.

Они снова помолчали.

— Ладно, — сказал пёс. – Надо и нам идти. Сегодня совместный благотворительный обед союза водителей дилижансов и профсоюза белошвеек. Может, и нам там чего перепадет. В смысле поесть.

— В смысле поесть я всегда за, — сказал кот, и оба животных пошли прочь от могилы, в которой обрел покой человек, изменивший этот мир навсегда.

Эпизод второй: Конец света с продолжением.

Я сидел в кресле и смотрел телевизор.

Точнее, не телевизор, а скачанный из Интернета третий сезон американского телесериала «Прослушка». Смотрел и поражался, насколько же правы были советские пропагандисты, бичуя социальные язвы Америки.

В этот момент кто-то осторожно покашлял за моей спиной.

Я повернулся. За креслом стоял Серый. Это, если кто не знает, такие пришельцы. Примерно полтора метра роста, с большой треугольной головой, и огромными черными глазами. И совсем серого цвета. Таких часто показывают в кино. Или в сериалах тех же.

— Здравствуйте, — вежливо сказал я и поставил просмотр на паузу.

— Здравствуй, землянин, — отозвался Серый. – У меня важное послание для всего человечества, которое я должен передать через тебя.

Я понял, что ожидается какая-то неприятность и попробовал от этой высокой чести увильнуть.

— А не проще передать это послание через Путина, или через Обаму, или через генерального секретаря ООН, кто бы им не был сейчас?

— Нет, — сказал Серый. – Они оставят послание в тайне, а высокий коллективный разум Галактики считает, что люди имеют право узнать его перед тем, что произойдет.

Я тяжело вздохнул.

— Ну, говори свое послание.

Серый подобрался и торжественно произнес:

— Решением коллективного разума галактики планета Земля в течение 24 часов по местному времени будет очищена от представителей рода homo sapiens. О чем я и довожу до вашего сведения. Прошу эту информацию распространить как можно шире.

И прибавил:

— У меня всё.

— Так, — сказал я. – Здрасьте, приехали! А с какой это стати такие суровые меры?

— Потому что вы недостойны жить на этой прекрасной планете, как и вообще в нашей чудесной Галактике. Вы наш позор и проклятие, и терпение коллективного галактического разума закончилось.

— А ничего там, что слезинка ребенка, что, какой ни есть кривой, а мы все-таки тоже разум? Не, я не спорю, мы, конечно, еще те соседи, но как-то уж очень радикально. Нельзя так, товарищи, нехорошо.

— Согласно тяжести совершенного вами, — сказал Серый. – Вся ваша история – это непрерывная цепь преступлений. Начиная с уничтожения неандертальцев. Вплоть до сегодняшнего дня…

— С преступлениями не борются преступными методами, — схватился я за другой аргумент. – Где состязательный процесс, где адвокаты?

— Ни одна раса в Галактике не наложила вето на это решение, — сказал Серый. – Даже самая ничтожная.

— Вето? – переспросил я. – Самая ничтожная?

— Да, — сказал Серый.

— Ага, — сказал я и крикнул:

— Кот!

Никакой реакции.

— Кот, черт тебя дери!

Снова как в пустоту.

Кот – так зовут нашего кота, демагога-левака, который в данный момент где-то в комнате моего сына дуется за то, что я сижу на его кресле.

Само кресло это – источник перманентной войны Кота с нашим псом, Агафоном, добродушным этатистом сталинистского толка, который сейчас на даче моего отца, вместе с моим сыном и моей женой. Заканчивают дачный сезон.

Когда оба хвоста дома, вокруг этого кресла – за право лежать на нем, идет непрерывная война, иногда гибридная, иногда открытая, с дракой и летающей по комнате шерстью.

Я попробовал последнее средство.

— Колбаса, – сказал я негромко.

Через мгновение в дверях нарисовался Кот. Не обращая внимания на Серого, он подошел ко мне.

— Что насчет колбасы? – спросил он.

— Приходить надо, когда тебя зовут, — буркнул я.

— То есть опять обманул, — горько сказал Кот, вздохнул укоризненно и собрался уходить.

— Эй, подожди, — сказал я. – Тут вот товарищ из Галактики сообщает, что в течение суток человечество будет уничтожено.

Кот посмотрел на Серого.

— И очень даже правильно, — одобрительно сказал Кот. – Давно пора. Удивляюсь, как вообще это раньше не сделали. Лживые и жадные создания, которым жаль дать зависимому от них животному лишний кусок колбасы. Так что допрыгались. Троцкий не зря написал в «Бюллетене оппозиции»: «Если мы не совершим всемирной революции, человечество ждет бесславный конец».

— Не писал такого Троцкий, — сказал я.

— Если даже и не писал, — махнул хвостом Кот, — то все равно это правильно.

Он снова явно хотел уйти и поэтому я схватился за последнюю соломинку:

— Кто тебе будет давать еду, если нас всех того, элиминируют? И с кем ты будешь бодаться по утрам в кровати?

Надо сказать, что Кот, при всей вздорности характера, имеет некоторые положительные особенности. Куда входит и бодание меня в лицо головой. Это он любит делать утром, в теплой еще постели, когда день не принес обычных разочарований в людях вообще и во мне в частности.

Кот задумался. Сел. Посмотрел на Серого, на меня, снова на Серого.

— Я правильно понял, что любая разумная раса имеет право наложить вето на ваше решение? — уточнил я на всякий случай у пришельца.

— Абсолютно верно, — ответил тот.

Кот тоже все понял верно.

Он подошел ко мне.

— Первое: кресло мое. По крайней мере Агафон, этот позор хвостатого мира, не имеет права лежать на нем никогда. Второе: раз в день печеночный паштет. Третье: чтобы меня разбанили на сайте рабкор.ру. Четвертое: никогда и не при каких обстоятельствах вот эта гадость не применяется.

Он показал лапой на старую кроссовку, стоящую на столе у клавиатуры.

Когда эти два животных переполняют мою чашу терпения – глубокую чашу, видит Бог! – я кидаю в них кроссовкой. Интересно, что это приходится делать только тогда, когда моей жены нет дома. Ее они слушаются моментально и без применения террористических методов. Тут какая-то древняя тайна.

— Хорошо, — сказал я. – Договорились.

Кот развернулся, подошел к Серому. Поднял для вящей важности хвост.

— Как полномочный представитель самого разумного вида на планете Земля, а именно вида félis silvéstris cátus, накладываю вето на ваше решение. О чем и прошу донести до сведения всей нашей Галактики.

Коту явно понравилась его речь и он с гордостью посмотрел на меня.

Серый подумал, потом сказал:

— Мне надо связаться с руководством.

И закрыл свои большие черные глаза без зрачков.

Так продолжалось минуту. Мы терпеливо ждали.

Открыв глаза, Серый сказал:

— Вето вида félis silvéstris cátus принято. Виду homo sapiens дается испытательный срок. Длительность срока устанавливается на следующие сто тысяч лет.

Сказав это, Серый растворился в воздухе.

Можно было дальше смотреть «Прослушку» — о серьезных социальных проблемах, разъедающих империалистическую Америку.

Однако перед этим я сказал Коту:

— Ты ведь понимаешь, что печеночный паштет каждый день – это несерьезно, да? И я, кстати, очень не уверен насчет разбанить – даже если я попрошу об этом у самого Кагарлицкого. Потому что достал ты их всех там конкретно.

Кот аж подпрыгнул на всех своих четырех лапах.

— Я знал, я так и знал, — гневно промяукал он. – Низкие и жалкие существа! Как можно вам верить!

Уходя из комнаты, он повернулся и буркнул на прощание:

— В следующий раз даже не просите замолвить за вас словечко! Ни за что! Никакой жалости! Будем строить новую цивилизацию хоть с енотами. И она будет лучше, чем то позорище, что мы имеем сейчас с вами, то есть с так называемыми homo sapiens. Разумными, ха!

И скрылся в комнату моего сына. Наверное, постить с его смартфона свои фотографии в Инстаграм, сопровождая их возмущенными комментариями в адрес авторитарных левых.

Флешбэк второй: Берлин.

Дом, возле которого назначена была встреча, ночью был разрушен американской авиацией.

Из обломков еще валил дым, пожарные, фольксштурм и советские военнопленные под охраной полицейских разбирали завалы.

Штирлица охватило нехорошее предчувствие. Он вышел из машины, стал входить взад-вперед возле нее, иногда бросая взгляд развалины.

«Скоро наши придут, потерпите еще немного, родные!» — хотелось крикнуть пленным красноармейцам, покрытым кирпичной пылью, грязью и штукатуркой, явно очень недоедавшим людям в сносившейся до дыр форме, расчищавшим завалы.

И было очень тревожно за контакт.

— Мяу, — услышал Штрилиц и на него накатила волна счастья: жива!

Кошка выглядела как обычно – словно все, что вокруг нее происходит, не имеет к ней никакого отношения. Аккуратная, чистенькая, собранная.

— Здравствуйте, доктор! – сказала кошка.

— Здравствуй, Мими! — не смог удержаться от улыбки Штирлиц.

«Из личного дело работника RSHA.

Катцефюрер СС Мими. Характер нордический, твердый. В работе не допускает ошибок, дисциплинированна, отмечена поощрительными наградами руководства…»

— Я за тебя волновался, — сказал он, заводя мотор.

— У кошек девять жизней, — просто сказала Мими, сев рядом на свободное сидение.

Они медленно поехали по Берлину – который с каждым днем все больше превращался в развалины под английскими и американскими бомбами.

— Скоро там наши придут? – спросила Мими.

— Скоро, — сказал Штирлиц. – Так что ты уж постарайся уцелеть, хорошо? Тут будет жарко. Очень жарко.

Он любил этого своего агента — эта спокойная и сдержанная чистюля напоминала ему про Союз, дом, семью.

— Я тебя с женой должен познакомить еще, — сказал Штирлиц, улыбаясь. – Вы друг другу понравитесь.

— Хорошо, доктор. Буду считать, что это ваш приказ.

Мими называла его доктором — и из конспирации, и из уважения, хотя знала, и где он работает и каково его звание. Потому что она сама работала у Шелленберга, в службе проникновения в иностранные посольства.

— Есть важная информация, Центру будет интересно, — сказала Мими.

Штирлиц внимательно слушал.

— Шпеер вошел в контакт с американцами через сионистские организации Швейцарии. В обмен на гарантию того, что он не будет казнен в случае трибунала над немецким руководством, он будет стараться переместить как можно большее количество физиков-атомщиков, специалистов по ракетной технике и реактивным самолетом в западные районы рейха, которые будут оккупированы союзниками. Источник – мой контакт в посольстве Швейцарии, кот Маркус. Старый коммунист-подпольщик, работал еще в «Красной помощи».

Штирлиц кивнул в знак того, что информация принята.

— Проблемы связи с Центром решены? – спросила Мими.

— Да, — кивнул Штирлиц, не вдаваясь в подробности. Впрочем, их Мими и не ждала. Более того, через нее действовал еще один канал связи, на самый последний случай, передатчик компартии Германии в рабочем пригороде Берлина, до которого гестапо не добралось даже в прошлом году, когда рухнуло берлинское и гамбургское подполье, продержавшееся все эти страшные двенадцать лет.

«Из личного дела сотрудника 5 отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР товарища Ася…

В органы иностранной разведки перешла из Коминтерна… Преданный делу освобождения рабочего класса и пролетарских котов товарищ, постоянно работает над повышением уровня своего знания учения Маркса-Ленина-Сталина, в работе инициативна и находчива…»

Когда они обсудили все накопившиеся вопросы, Штирлиц отвез контакт к разрушенному дому.

— Тебе есть где жить? — спросил он.

— Не пропаду, — сказал Мими. – Выпустите здесь, доктор. Не стоит вам лишний раз светиться.

Штрилиц открыл дверь, она соскочила на покрытый каменной и кирпичной крошкой асфальт.

— Сегодня День Парижской Коммуны, доктор, — сказала Мими на прощание и добавила по-французски. — Justice éternelle, fraternité éternelle!

— Вечная справедливость, вечное братство! – теми же словами, но по-русски, и поэтому очень тихо, ответил Штирлиц.

Мими довольно мурлыкнула и исчезла в соседнем здании, которое не так сильно пострадало от ночной бомбежки.

«Лично и секретно от премьера И.В.Сталина президенту Ф.Д. Рузвельту. 5 апреля 1945 года.

Что касается моих информаторов, то, уверяю Вас, это очень честные и скромные люди, а также не менее ответственные и сознательные псы и коты, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо. Эти люди, собаки и коты многократно проверены нами на деле…»

Эпизод третий: Письмо Гоголю.

Мы как раз собрались есть, при этом всей семьей, которая редко бывает в сборе в полном составе. То есть все сидели за столом, даже мой сын, Оболтус, а Ленка, моя жена, приготовилась раздать всем еду. От которой пахло очень даже хорошо.

У стола сидели пес Агафон (добрейшей души пёс-сталинист) и кот по имени Кот (наглая левацкая морда). Это был тот редкий момент, когда оба хвоста могут находиться друг подле друга, не занимаясь теоретическими или историческими спорами, или выяснениями бытовых отношений – кто может лежать на кресле, например.

Правда, Агафон смотрел на нас и на стол с обычной собачьей преданностью и радостно: вот хозяева чего-то вкусное едят, сейчас и мне перепадет, и жизнь прекрасна!, а Кот с обычным презрением: едят чего-то, чего я есть точно не буду, но ведь и не дадут, и жизнь — это юдоль скорби!

И вот только Ленка подняла крышку с большой кастрюли, как в дверь позвонили.

По звонку я понял, что поесть в ближайшее время не удастся. Вздохнул и пошел открывать.

Там их много было, кто в штатском, кто в форме. Расплодилось их на земле русской, никто работать не хочет. Siloviki, в общем.

— Я на пол ложиться не буду, я полы не мыла, так что можете стрелять! – сразу сказала им Ленка.

Это она про прошлый раз, когда заявилась целая куча siloviki в масках и с автоматами. А все потому, что Оболтус (мой сын) и Агафон с нацболами что-то там учудили. Памятник полковнику Зубатову «от благодарных потомков из ФСБ» якобы взорвали. Динамитом. Ну, Оболтус ладно, молодой, но Агафон? Догматик до кончика хвоста – и связался с такой мелкобуржуазной публикой? «Нужно работать со всеми!» — бурчал Агафон на прогулке, где я ему выговаривал за ошибки в вопросе выбора союзников. Палку, впрочем, исправно приносил.

Кот сразу взметнулся на шкаф, откуда яростно зашипел что-то про полицейский террор.

Агафон рычал.

Оболтус смотрел насмешливо.

Ленка, как я уже сказал, ждала выстрелов опричников, чтобы красиво умереть на немытом полу.

Поэтому переговоры пришлось вести мне.

— Чем обязан? – спросил я у того, который был главный silovik – моложавенький бюрократ с рыбьими глазами. Главность я определил по дорогой кожаной папке в его руках с вытесненными на ней золотыми буквами «Прокуратура». Он вытянул оттуда бумагу.

В постановлении районной прокуратуры говорилось, что с IP-адреса нашего компьютера была проведена хакерская атака на сайт Патриарха Всея Руси, в связи с чем постановляется изъять всю компьютерную технику, имеющуюся в данной квартире.

— А в чем выразилась хакерская атака? — осведомился я.

Рыбьи глаза достал другую бумажку. В ней сообщалась, что такого-то числа был взломан сайт Патриарха Всея Руси и на его заглавной странице выложен текст экстремистского содержания.

— А что же это за текст такой?.. – не успел закончить я, как мне дали следующую бумажку.

Там было много букв. Взгляд выхватил из середины:

«…но неужели же в самом деле вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа? Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про попа, попадью, попову дочку и попова работника. Кого русский народ называет: дурья порода, брюхаты жеребцы? Попов… Не есть ли поп на Руси; для всех русских представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства? И будто всего этого вы не знаете? Странно! По-вашему, русский народ самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе… Он говорит об образе: годится — молиться, а не годится — горшки покрывать».

— С каких пор классическое письмо Белинского Гоголю стало экстремистским текстом? – удивился я.

Мне тут же вручили следующую бумажку. Постановление Грозненского городского суда о внесении письма Белинского Гоголю в Федеральный список экстремистских материалов.

Я было хотел спросить, какое дело уважаемым магометанам-чеченцам до наших внутренних русских православных разборок, да испугался, что мне вручат еще какую-нибудь бумажку и мое душевное спокойствие будет окончательно утрачено.

— Приступайте к процессуальным действиям, — приказал человек с папкой своим людям и они разошлись по нашей квартире.

— Что это было? – спросила Ленка.

Я коротко объяснил. Она явно обрадовалась – не любит она все эти компьютеры и смартфоны, даже рецепты смотрит не в Интернете, а только в книге о вкусной и здоровой пище под редакцией наркома Анастаса Микояна, при этом в самом первом, классическом издании 1939 года, оставшейся от нашей любимой бабули. С автографом самого Микояна.

Я посмотрел на остальных.

— Какая контра это сделала? – грубо спросил я.

Оболтус пожал плечами:

— Знать не знаю никакого Патриарха!

Агафон прорычал:

— Не я.

Действительно, где Агафон и где хакеры? У него всего был один аккаунт в давно устаревшем Живом Журнале, да и там он был подписчиком только группы «Кровавые сталинские псы». Что само по себе было забавно.

Поэтому все – я, Ленка, Оболтус, Агафон – молча подняли глаза на шкаф.

Кот сначала поколебался – явно хотел уйти в несознанку – но потом передумал:

— А что такого? Я, между прочим, не один был. Международная хакерская группа «Коты без границ». Против клерикализма.

— Группа, — в бешенстве сказал я.- Без границ… Мало того, что вся семья теперь фиг знает сколько времени будет без связи с внешним миром, так у меня в компе почти готовая статья для Бузгалина о споре между Отто Вилле Куусиненом и академиком Варгой об абсолютном и относительном обнищании рабочего класса при капитализме. Я ее, морда ты левацкая, неделю писал!

Кот небрежно махнул лапой.

— Все надо сохранять на флэшки, я так всегда делаю, — с показным безразличием сказал он.

Я стал искать, что поднять с пола, чтобы в него швырнуть. Он явно это понял.

— Послушай, — сказал он. – Это вообще не должно никого волновать. Это наше межконфессиональное дело — между нами, котами, и Патриархом. Мы, коты и кошки, если кто не знает, тоже обожествлялись в свое время. И даже подольше, чем некоторые, при всем моем уважении к сыну плотника из Назарета. Так что…

Я поднял кроссовку Оболтуса и прицелился.

Кот гневно замяукал. Силовики вынесли в прихожку системный блок, только поэтому я не швырнул кроссовку в мерзавца.

Тут в дверь позвонили снова.

— Святая инквизиция, небось, — выругался я и открыл дверь.

Там стоял мой отец. Он часто к нам заходит, и ему все рады. Кроме Кота. Я потом объясню, почему.

Он с интересом осмотрел мизансцену и спросил насмешливо:

— Что на этот раз?

Я коротко рассказал. Отец посмотрел на Кота. Тот молча спрыгнул со шкафа и скрылся под диван гостиной. Как он всегда делал, когда отец бывал у нас.

Как-то, в один редкий вечер, когда мы не ругались, а совсем наоборот, то есть я сидел в кресле с Котом на коленях, чесал ему за ухом и смотрел какой-то сериал, а Кот издавал свое коронное «тыр-тыр-тыр», я спросил его, почему он так не любит отца.

Кот прекратил тыркать, подумал и спросил серьезно:

— Ты знаешь про теорию шести рукопожатий?

— Ну, да, — сказал я. — Каждый человек опосредованно знаком с любым другим жителем планеты через цепочку общих знакомых, в среднем состоящую из пяти человек.

— Правильно, — сказал Кот. – Так вот, мы, коты, способны видеть эту цепочку в каждом человеке. Есть такое у нас свойство, мне на вашем языке не объяснить, как мы это видим. Что-то вроде теней.

— И? – спросил я с интересом.

— Твой отец знаком, и не через пять, а всего через три рукопожатия, с одним человеком, у которого в руках был ледоруб. И я вижу его тень.

Я задумался. Отец, сейчас на пенсии, работал в конторе без имени, часто бывал в отъездах, но в общем-то человеком был добрым. А вот наш покойный дед… Вот тот – да, тот работал в очень интересных организациях и с такими людьми, для которых прихлопнуть человека, если его посчитали реальным или потенциальным врагом диктатуры пролетариата, ничего не стоило. Когда деда хоронили – под красной звездой, само собой, без попов и отпеваний, он настрого запретил, там, на кладбище, собрались очень странные люди, старики и старухи. Которые, когда гроб опускали в землю, запели «Интернационал». Я такого количества живой стали – пусть и старой, покрытой ржавчиной, но все равно стали, на квадратный метр никогда не видел и вряд ли когда увижу.

Так что Кот явно не ошибался. Насчет человека с ледорубом.

Отец обратился к главному из силовиков – что-то прошептал ему на ухо. Тот сначала явно отмахнулся от него, но отец залез в свой неизменный потертый портфель, и извлек оттуда какую-то корочку. Развернул, показал. Главный долго смотрел на нее скептически, потом набрал на своем айфоне какой-то номер и дал продукт фирмы «Apple» отцу.

Тот ушел на кухню, недолго о чем-то поговорил, вернулся и, не отключая собеседника, передал новенький айфон обратно. Теперь уже его хозяин ушел на кухню и о чем-то долго там разговаривал. При этом приговаривая: «Есть! Так точно! Слушаюсь!»

Потом он вернулся в прихожую. Явно недовольный.

— Компьютер и другая коммуникационная техника остаются, — сказал он и нам и своим людям. И мне:

— А вам я выписываю повестку. В понедельник в прокуратуру. К девяти утра. Комната 35.

Он заполнил какие-то бланки.

— Кому идти в прокуратуру? – спросил я.

— Коту вашему, раз это его рук дело, — сухо сказал рыбьи глаза.

Я свистнул. Кот, без своего обычного манерничания, вылез из-под дивана, и, демонстративно обойдя отца, прижался к моим ногам.

Я расписался за него – слава Богу, хоть писать лапами они не умеют, а то бы жизнь людей превратилась в кошмар еще раньше, а не как сейчас, и показал ему повестку.

— Допрыгался, хакер, — сказал я злорадно.

Кот поджал хвост и снова отправился под диван.

А незваные гости отправились вон из нашей квартиры – продолжать, вестимо, наводить страх на других противников режима, врагов клерикализации и полицейщины.

Званый гость, то есть отец, вместе с нами пошел обедать – Ленка сказала, что разогреть еду будет недолго.

А Кот не вылез даже тогда, когда отец щедро делился с Агафоном лакомыми кусочками. Но я затылком чувствовал, как из-под дивана исходят волны возмущения и обиды.

Когда мы уже ложились спать, Кот забрался к нам на кровать. Чтобы Ленка его пожалела. Ленка пожалела, почесала ему пузо.

— Посадят тебя, котейку, в тюрьму злые люди, — притворно жалостливо приговаривала жена.

— Буду с Удальцовым сидеть, — мурлыкнул кот. – Вот он настоящий коммунист, не то, что некоторые. Поделится куском с товарищем по заключению. Колбасы и сметаны не пожалеет.

— У тебя явно не совсем верные представления о функционировании российских мест лишения свободы, — язвительно заметил я, оторвавшись от чтения распечатанной статьи для «Альтернатив».

— Не посадить им меня. Я уже группу создал «В контакте», в понедельник к прокуратуре придет сто тысяч котов, и власть испугается, — хвастливо сказал Кот. — «Марш миллиона хвостов». Режиму конец.

Соврал, конечно, по своему обыкновению. В понедельник к прокуратуре пришло всего десять тысяч котов и кошек, правда, и этого хватило, чтобы там на некоторое время возник филиал ада на земле. Национальные гвардейцы бегали за животными, те отбивались плакатами «Cats’ lives matter». Воронки, сирены, водометы, корреспонденты, телевидение, даже иностранное.… Потом Дмитрий Киселев из телевидения сказал, что в городе произошла репетиция Майдана.

А Коту три месяца исправительных работ дали все-таки. Теперь по утрам ходит в городские музеи и ловит там мышей. Когда вечером приходит домой – вид как у большевика, только что вернувшегося из ссылки в Туруханский край.

Флешбэк третий: Москва.

Темнело. Толпа людей на площади стремительно росла. Многие были сильно выпивши. Царила атмосфера праздника.

— Долой КГБ! Долой КПСС! Долой палача! – доносилось скандирование с неизменным «Ельцин! Ельцин!»

Многие размахивали российскими триколорами.

За всем этим наблюдала странная парочка: мужчина немного старше среднего возраста в хорошем, явно заграничном костюме, в шляпе и с тростью в руке, и совершенно дворняжного вида собака.

— На штурм Лубянки пойдут? – озабоченно спросил пес.

— На штурм? – переспросил мужчина.

— Нет, — подумав, сказал он. – Повалят Феликса, скорее всего. Так в соцстранах было. Да там в толпе немало тех, кому сейчас страшнее, чем конторским. Что про них выплывет.

Пес посмотрел на невозмутимого Дзержинского, смотревшего презрительно куда-то вдаль. На постаменте уже были разные оскорбительные надписи: «Кат!», «Феликсу конец!», «Хунте хана!»

Пес хотел что-то сказать, но передумал.

— Надо идти, — сказал он.

Мужчина кивнул.

Они обошли здание, подошли к малозаметной дверце, мужчина позвонил. Не сразу, но дверь открылась. Там стоял какой-то прапорщик с бледным лицом.

Мужчина опередил его вопрос, показав ему какое-то удостоверение. Прапорщик отдал честь.

— Собака со мной, — снова опередил его вопрос мужчина.

В здании творилась суета. Кто-то куда-то торопливо нес стопки папок, из некоторых полуоткрытых дверей явно пахло дымом.

Мужчина и собака невозмутимо шли по коридорам, на них никто не обращал внимания. Кроме одного офицера, который прошел мимо них, а потом вдруг словно споткнулся и стремительно обернулся.

— Виктор Николаевич, вы…

Мужчина тоже обернулся, посмотрел на него, узнал – прикоснулся легко пальцами к шляпе.

— Но как вы… вам же нельзя… здесь… — растерянно сказал офицер.

— Уже все равно, — ответил мужчина. – Извините, я должен идти.

И пошел дальше. Офицер совершенно ошарашено смотрел ему вслед.

Мужчина и пес вошли в один кабинет. За столом сидел человек в штатском. Он тоже явно удивился.

— Товарищ генерал… — вскочил он, но мужчина махнул рукой: «Оставьте!»

— Начальник ХОЗУ не сбежал? – спросил он.

— Не должен, — ответил хозяин кабинета.

— Позвоните ему прямо сейчас, я должен с ним поговорить. Скажите, чтобы приготовил ключи от подвала.

Он и собака вышли из кабинета и снова пошли по коридору.

***

— Пресловутые подвалы Лубянки? – не без любопытства спросил пес, пока они шли по коридору.

— Они самые, — рассеянно сказал его спутник. Он искал нужную дверь, таблички с номерами на дверях были старыми, цифры неразборчивы.

— Ага! – сказал мужчина, остановившись.

Еще некоторое время ушло на то, чтобы найти подходящий ключ из огромной связки, которую передал ему начальник хозяйственного управления.

Комнатка была маленькой. Какие-то старые сейфы, папки, подшивки газет, изрядно вылинявшие знамена. Тусклая лампочка, висевшая на проводе, все-таки загорелась.

Большая доска. На ней фотографии людей в форме и большой заголовок: «Победители социалистического соревнования Народного Комиссариата Внутренних Дел 1937 года».

— Как интересно, — сказал мужчина. – Почему-то даже не хочется спрашивать, в чем товарищи соревновались.

— ОСОАВИАХИМ, Ворошиловский стрелок, подписка на журнал «Безбожник», — несколько раздраженно сказал пес. – Ничего жуткого, вот не наводите страх.

Мужчина усмехнулся, но ничего не сказал. Отодвинул доску в сторону.

За ней на облупившемся зеленом сейфе стоял бюст Сталина.

— Бинго! — сказал мужчина.

— Посмотрите у основания, — сказал пес.

Мужчина наклонил бюст, пощупал рукой.

— Нет, придется расколотить. Сегодня плохой день для памятников и бюстов.

Он с трудом поднял бюст и ударил им об сейф. Гипсовый бюст разлетелся на мелкие части. И среди этих частей обнаружилась перевязанная веревкой стопка бумаг.

— Не обманул Лазарь Моисеевич, — с удовлетворением сказал пес. – И в маразм не впал. Действительно, железный нарком.

***
Пока мужчина разглядывал осторожно бумаги, пес лег на пол и, скорее для себя, чем для своего спутника, снова пересказывал свою историю.

— Он уже совсем был больной, только иногда ему помогали на улицу выйти, посидеть на лавочке перед домом, воздухом подышать. Там с ним и познакомились. Даже подружились. Он мне еду носил даже, когда узнал, что я свой. А как я могу не быть своим, когда я пролетарский пес. Ну, и в одну из последних встреч мне он про тайник и рассказал. Не хотел, чтобы пропало. В конце ведь только он и Вячеслав Михайлович знали.

Мужчина оторвался от пожелтевших бумаг, которые он читал, встав прямо под тусклой лампочкой.

— Бриллиантов не несколько миллионов долларов. Довоенных долларов. Это как минимум на десять нужно умножить. А то и больше.

Пес кивнул.

— Это еще при Свердлове придумали. На случай падения Советской власти. Как Лазарь Моисеевич сказал, не тронули даже во время индустриализации, когда валюту буквально из горла нэпманов вынимать приходилось. Знали про только единицы.

Мужчина вынул из старого конверта листки, стал читать. Внезапно присвистнул. Пес навострил уши.

— Письмо какое интересное. Сталина Троцкому… Вот это да… Прочитать?

— Нет, — сказал пес, помотав головой. – Не надо. Я простой пролетарский пес, мне не положено знать лишнее.

Он подумал и добавил:

— Я бы вообще сжег. Попадет в руки какой-нибудь сволочи, опять против Советской власти используют. Что бы в нем не было.

Мужчина достал из кармана зажигалку. Щелкнул, посмотрел на огонек.

— С другой стороны, — сказал он задумчиво, — Если они тогда не уничтожили, значит, все-таки считали нужным сохранить, а?

Он посмотрел вопросительно на пса, ожидая его решения.

Пес явно колебался.

— Ну, сохраните. Тоже верно. Но документы про бриллианты я заберу себе, — твердо сказал он. – Вам, товарищ генерал, я доверяю, но вашей организации – нет. У нас, у псов, они сохранятся лучше. До более подходящего времени.

— И когда, по-твоему, это время придет? – спросил мужчина, положив листки обратно в конверт и сунув его во внутренний карман пиджака.

— Я не доживу, — сказал пес. – Наш век короче. Не уверен, что и вы доживете. Эта ночь надолго.

Мужчина достал из кармана небольшой пластиковый пакет, свернул документы в трубочку, вложил в пакет и дал псу. Тот взял рулон в зубы, и было видно, что отнять его не сможет никто.

***
Стало совсем темно. На площади творилась вакханалия. Уже подогнали кран. На шею председателю ВЧК набросили стальную петлю и начали выдергивать памятник с постамента. Каждый рывок толпа встречала радостным воем.

Мужчина и пес некоторое время понаблюдали за происходящим, затем мужчина снял шляпу, кивнул на прощание каменному революционеру. Отвернулся.

Пес положил рулон на землю, на всякий случай прижал лапой.

— Вы куда теперь? – спросил он.

Мужчина надел шляпу, пожал плечами.

— Назад вернуться все-таки придется, из Службы сейчас начнется поток перебежчиков, так что сеть могут сдать. Надо выводить людей из-под удара.

— Работать больше не будете? – спросил пес.

— На кого? На этих? – мужчина кивнул на толпу, над которой плыл выдернутый наконец памятник.

— Для будущего, — сказал пес. – Придут ведь другие времена.

— Разве что для будущего, — сказал мужчина. – До которого ни ты, ни я не доживем.

Пес кивнул, снова взял в зубы рулончик с документами, и они пошли дальше, прочь, в темноту.

— Россия! Ельцин! Свобода! – неслось вслед им.

Ночь пришла.

Эпизод четвертый: Машка.

Товарищу Всеволоду Петровскому (1986-2015) посвящается.

Когда начались события на Украине, мы, конечно, в стороне не оставались. Я и про своих товарищей, и про семью. Деньги собирали, гуманитарную и негуманитарную помощь, отправляли на микроавтобусе в Донецк и Луганск — есть у нас очень славный парень, Игорь, который туда несколько раз уже ездил.

Из семьи моей только Кот был решительно против, заняв позицию «чума на оба ваших дома». Репрессалий против него мы решили не вводить, потому что если за все безобразия его репрессировать, то это какой-то 37-й год получится, а XX съезд Партии не велел.

И вот из одной такой поездки на восток Украины Игорь привез Машку.

Машка – молодая овчарка, служила в бригаде «Призрак», как и все собаки на войне, больше занималась минерно-саперным делом, но пару раз вытаскивала и тяжело раненых из-под обстрела. А однажды и сама попала под обстрел украинских карателей и была серьезно ранена. У ребят рука не поднялась ее пристрелить, а Игорь, которому как раз случилось быть там, и предложил отвезти собаку в Россию, на лечение.

Гнал Игорь как бешеный, и, приехав, сразу рванул к нам.

Ленка моя врач по людям, это, конечно, немного другое, чем лечить хвостов и прочих, уже неговорящих, животных, но зато у нее есть подготовка для войны и даже звание, что всегда 23 февраля вызывает некоторые дурацкие шутки в нашем доме, потому как и по военному билету и по характеру я рядовой солдат, правда, Красной Армии, она же Советская. В общем, Игорь правильно рассудил, что и человеческий врач может помочь получившей осколочные ранения собаке.

Вот так Машка у нас и появилась.

Сначала было ей худо совсем, даже Ленка думала, что не протянуть ей долго, а Агафон сидел совсем потерянный возле нее и на глазах нашего пса были слезы.

Но Ленкино умение, донецкое здоровье шахтерской собаки и заграничные лекарства сделали свое дело и Машка медленно, но верно пошла на поправку.

Под столом на кухне ей соорудили лежанку, ну и наш пес перебрался туда. Когда Машка окрепла, Ленка стала покупать на рынке им сахарные кости, которые обе собаки грызли по очереди, ведя какие-то свои длинные разговоры.

Иногда мы все собирались на кухне и Машка нам рассказывала про жизнь на Донбассе до войны и во время ее, про всякие случаи на фронте. Как и все восточноукраинцы, по-русски она говорила прекрасно, только «хэкала» немного: «хав-хав». Рассказы были невеселые.

В самом начале как-то и Кот присоединился к нам, послушал минут пять, а потом нагло встрял и начала разглагольствовать на свою любимую тему: «власовцы версус бандеровцы», «Деникин против Петлюры» и прочий гнилой так называемый нейтрализм. Заткнуться вовремя Кот не всегда умеет, так что Машка слушала-слушала терпеливо, а потом так рявкнула, что Кот пулей вылетел из кухни и пару дней туда откровенно боялся заглядывать.

Еще через пару недель я уже с собаками гулял, и они бегали весело за палкой, иногда устраивая шутливые драки из-за нее. Иногда вдвоем убегали на собрания местной ячейки «Рот-Фронта» или мероприятия, устраиваемые «Движением коммунистических собак» (запрещенная в Российской Федерации организация, только вот не знающая, к сожалению или к счастью, о своем запрещении).

Ну вот, а однажды вечером Машка пришла ко мне и сказала:

— Надо мне возвращаться на Донбасс. Я ведь уже здоровая совсем.

— Машка, — сказал я. – Оставайся у нас. Собака ты аккуратная, беспокойства от тебя мало, живи сколько хочешь, хоть вообще насовсем. Хлебнула ты и так будь здоров, а Донбасс ведь продадут, только так продадут, Москва, увы, это всегда умела и умеет: своих продавать.

— Нет, — сказала Машка. – Это моя родина. Дом мой там. Там все свои. У вас хорошо, но мое место там. Ну а если ваши продадут – уйду в лес, буду партизанить. Спокойной жизни для жовто-блактиных на Донбассе больше уже не будет никогда.

— Ладно, — очень грустно сказал я, потому что привязался к ней крайне. – Скоро Игорь опять едет туда, мы уже почти на целую машину вещей набрали, отвезет тебя.

А следующим вечером ко мне, когда я уже спать собирался, притопал и мой Агафон.

Положил голову на кровать.

— Хозяин, — сказал он. – Я с Машкой поеду. Есть такое слово – надо.

Долго мы с ним говорили тем вечером. Сказал я ему, что и сам бы поехал, потому что иногда мужчина должен взять в руки оружие. Но что немолоды мы с ним уже, что наш призывной возраст, во всех смыслах этого слова, прошел. В общем, отговорил я его, хотя и был Агафон очень невесел. Но он пёс послушный.

Когда Игорь на своем микроавтобусе заехал к нам во двор, рядом с местом водителя сидел молодой пес.

— Из наших, — сказал Агафон с гордостью. – Шарик. Комсомолец. Настоящий.

Шарик явно волновался, но был очень рад оказанной ему чести. А Машка залезла назад, на мешки, пакеты и коробки с вещами.

Отец мой тоже привез кое-что. Во-первых, стопку репринтов книжечек 1943 года, изданных Наркоматом обороны СССР: «Пособие для собак по саперному делу» и «Батальонный кот-разведчик». Во-вторых, несколько специальных устройств, которые ему дали специальные люди с его бывшей специальной работы. Хоть отец и пенсионер, но бывших специальных людей не бывает, как известно.

Было очень грустно расставаться с Машкой. Агафон потом весь вечер лежал в чулане, где у него запасное место, и оттуда доносилось иногда поскуливание.

Прошло два месяца. С прогулки – или со своих протиправительственных дел, вернулся мой сын с псом, и Агафон, с грязными лапами, это как обычно, кубарем влетел в гостиную.

И сообщил радостно, что по их каналам связи ему передали новость: стал мой пес счастливым отцом, потому как Машка родила пять щенков, трех мальчиков и двух девочек. У собак есть какие-то свои каналы связи, которые надежнее, чем Интернет – никакое АНБ или ФСБ не подключится.

Я, конечно, был ужасно рад за своего пса, тем более что он, как я уже говорил, не очень молод.

В личную жизнь хвостов мы вообще не влезаем. По весне Кот начинает часто смываться из дома – из окна по водосточной трубе на крышу, где у него, как я понимаю, какое-то логовище. Можно только представить, какие оргии там происходят, но он зверь взрослый, и не мне ему указывать. Хотя в нашем районе что-то подозрительно много похожих на него котят и молодых котов-кошек.

А Агафон так вообще очень строгих правил, строго чтит «Моральный кодекс строителя коммунизма», пусть даже последний и был принят ревизионистом Хрущевым.

Конечно, получив новость о том, что стал счастливым отцом, наш пес засобирался на Украину. И отговаривать его я уже не мог. Нужно было только собрать очередной гуманитарно-негуманитарный микроавтобус. Который мы и собрали почти.

И тут сначала по собачьим коммуникационным каналам, а потом и через Интернет, пришла новость.

Машина с одним из командиров ополчения попала в засаду, командир и водитель были тяжело ранены. А вот Машка погибла. Она поехала с ними за компанию в город, чтобы привезти на блок-пост, где жила со своими щенками, собачьего корма. В нее попала целая очередь – она прыгнула на стрелка, закрыв собой людей.

Кто устроил засаду, как это обычно в последнее время там, осталось неизвестным. В соцсетях писали разное, в том числе нехорошее.

Тогда-то я впервые услышал, как наш Агафон воет. Воет горько, даже не по-собачьи, а по-волчьи…

Щенков Машкиных местные ребята-ополченцы разобрали. Кроме одного. Его Игорь привез к нам.

Агафон, наверное, каждые пять минут его вылизывал от ушей до хвоста. С настырностью, свойственной обычно не ему, а другому нашему хвосту, выпрашивал у Ленки что-нибудь вкусное для Щена. Щеном мы называли этот маленький комочек шерсти, от которого наш пёс не отходил ни на секунду. Ленку, впрочем, упрашивать и не приходилось.

Вот Кот не выдержал этих, как он выразился, сопливо-сталинистских нежностей, и заявил, что перебирается временно жить на крышу. Чтобы не видеть этого безобразия. Откуда только приходил поесть или запостить чего-нибудь в Фэйсбук или Инстаграмм.

Когда Щен подрос, его забрал на нашу дачу отец. Он, опять же используя свои старые специальные связи, устроил молодого пса на закрытую площадку, где собак учили для нужд разных силовых ведомств, которых ныне в России очень много.

Курс обучения там длинный, целый год, после чего Щен, как он сам сказал, уедет обратно.Вырос он красивым и сильным, правда, не по возрасту серьезным.

Тем временем Агафон, когда пришел очередной раз везти помощь, поехал туда сам, на нашем микроавтобусе. При этом не только навестить могилу Машки. Ей, кстати, устроили торжественные похороны, ребята из коммунистической роты даже салют отдали.

Мальчиков и девочек своих навестить Агафон очень хотел.

Перед самым его отъездом ко мне подошел Кот – с очень важным видом.

— Ты не сходишь со мной на крышу, у меня там дело небольшое, — загадочно сказал он.

— Я бы сходил, — ответил я, — Да только вот по водосточным трубам лазать не умею.

— Там лестница есть на последнем этаже вообще-то, — поглядев на меня, как на идиота, сказал Кот. Впрочем, он почти всегда так на всех смотрит. Как на идиотов.

Мне было крайне интересно посмотреть на его логово. Впрочем, никаких признаков разгульной жизни – типа пустых пузырьков из-под валерьянки – я там не обнаружил. Небольшой чердак, на стене портрет Троцкого в буденовке, на другой стене флаг Partido Obrero de Unificación Marxista (POUM) и аэрозольной краской лозунг: «Тяжело подчиняться начальникам, но еще глупее их выбирать!»

В углу стоял мешок. Довольно большой.

— Вот, — притворно-застеничиво сказал Кот. – Мы тут собрали. Для донецких.

В мешке были разные кошачьи вкусности, лекарства и бинты-пластыри. Колбаски разные.

— Как же это ты все не слопал? — пошутил я, на что Кот так сердито фыркнул, что я поспешил извиниться за свою глупую шутку.

Таким образом на восток Украины в следующий раз отправился и мешок гуманитарки, собранной котами-леваками. Конечно, в последний момент они туда не могли не сунуть несколько брошюр «Коты за Четвертый Интернационал». Я бы, правда, сильно удивился, если бы они это не сделали.

Так вот и Агафон поехал туда.

И остался там на несколько месяцев в итоге. Когда вернулся – похудевший, весь черный, то особо много не рассказывал, что он там на фронте делал. Но красную звезду с профилем Ленина на ошейник получил. Так что что-то полезное от него видать было. Красные звезды на ошейник там псы не за хороший экстерьер получают.

Даже Кот его неделю целую по возвращению не задирал и с ним не спорил. Нет, потом-то, конечно, опять шерсть полетела. Но это потом.

Флешбэк четвертый: Планета Земля

— Нет, — сказал Королев. – Только не это.

Главный конструктор сидел за письменным столом, на котором, кроме бумаг и чертежей, стоял макет первого спутника, подаренный ему рабочими и инженерами на день рождения.

Собака сидела рядом с ним, справа.

— Сергей Павлович, а у вас есть другой вариант? – спросила она.

Королев подумал немного.

— Ну, обезьяну можно запустить. Американцы ведь запускают их в стратосферу. Шимпанзе…

Собаку передернуло.

— Потому они и американцы, Сергей Павлович. Империалисты. Правильно их Никита Сергеевич похоронить обещал. Запускать обезьян – все равно, что посылать на смерть маленьких детей. У обезьян интеллект трехлетнего ребенка.

— А ты предлагаешь отправить в полет без возврата разумное существо вроде тебя или кошки?

Собака издала странный звук, который у людей означал бы хмыканье.

— Скажете тоже – кошки. Мяукающий начнет орать о возвращении к темным временам культа личности, о нарушениях социалистической законности, а в самый последний момент просто нагло телепортируется.

Королев усмехнулся.

— Ну, хомячка какого-нибудь пошлем…

Собака тряхнула головой.

— Сергей Павлович, ну несерьезно все это. Вам там нужна именно собака. Только так вы сможете убедиться, что можно послать человека, что он не сойдет с ума в условиях космоса, как некоторые ученые полагают.

— Нет, — снова твердо сказал Королев. – Я потом с этим жить не смогу. Что послал разумное существо на смерть.

Собака поднялась на все четыре лапы. Обошла стол, подойдя к главному конструктору с другой стороны. Возможно, для того, чтобы ее слова показались более убедительными.

— Природа разума собак совершенно иная, отличная от разума людей. У нас коллективный разум вообще, и мы симбиотические существа. Это очень важно. Кроме коллективного сознания, у нас еще существует коллективная память. И мы знаем, что много тысяч лет назад между вашим видом, людьми, и собаками был заключен союз. Именно он позволил вашему виду победить в соревновании с несколькими иными гоминидами, существовавшими тогда на планете. Мы, собаки, стали вашим эволюционным преимуществом. Мы помогали вам в охоте, охраняли ваши стоянки от нападений хищников, первыми бросались защищать ваших детенышей. Отдавать жизнь за людей – это наш коллективный выбор, который был сделан нами совершенно сознательно. Поэтому во время войны собаки с минами кидались под немецкие танки – мы тогда тоже умирали за вас.

Королев посмотрел в глаза собаке.

— А эсэсовские овчарки? – спросил он.

— Это наша трагедия, — сказала собака. – Доверием тоже можно злоупотребить. Не вам мне это рассказывать.

Королев промолчал.

— Теперь у нас, собак, опять есть возможность пройти впереди человека, чтобы, быть может, опять спасти ваши жизни. Вы же скоро начнете готовить молодых людей, чтобы они вышли в космос, и для нас, для меня – это не просто долг, но и огромная честь — проверить, что это возможно вообще. Для всех собак на Земле. Не лишайте нас этого, Сергей Павлович.

Королев продолжал молчать.

Собака прибегла к решающему, как ей явно казалось, аргументу.

— Мы ведь даже не умираем в вашем понимании этого слова. Мы просто уходим в нашу коллективную память, если пытаться объяснить это на языке людей.

— Идеализм какой-то, — сказал Королев.

— Не все то, что непонятно людям, это идеализм.

Королев поднялся из-за стола. Подошел к окну. На горизонте стояла, почти готовая к запуску, ракета. Он долго смотрел на нее.

— Не знаю, — сказал ее конструктор. – Надо еще подумать.

***

Телеметрия отказала. Полет оказался не совсем удачным, ученые рассчитывали, что Лайка продержится в космосе около недели, но все-таки в расчеты закралась ошибка и на четвертом витке вокруг Земли температура стала быстро подниматься.

Становилось жарко и времени почти не осталось. Собаке не было страшно. Она смотрела в иллюминатор на планету и думала о том, что ей, простой беспородной собаке, повезло стать первым разумным существом, эту красивую планету покинувшую.

Через несколько минут наблюдатели на Земле зафиксировали в небе искорку. «Спутник-2» сгорел в атмосфере.

В это мгновение все собаки на планете – овчарка пограничника на советско-турецкой границе, мопс в руках голливудской дивы, бездомный пес на окраине Тегусигальпы, австралийская пастушья собака, ездовой пес эскимоса – все посмотрели на небо и замерли на несколько секунд.

После темноты и боли к Лайке пришло чувство блаженства. Она стояла на каком-то бесконечном травянистом поле под черным небом. К ней подбежал незнакомый щенок и радостно залаял. Лайка облизала его, а потом они побежали со щенком наперегонки. Лайка иногда специально отставала, и тогда щенок чуть сердито оглядывался, как бы говоря: «Ну, и чего ты отстаешь?»

Эпизод пятый (рождественский): Вы поедете на бал?

… Это был настоящий бал. Из тех, которые бывают только раз в году и о которых потом несколько недель пишет вся глянцевая пресса и все гламурные сайты.

Императорский Рождественский бал, куда получить даже гостевой билет – это несбыточная мечта каждого, кто хочет приобщиться к настоящей жизни.

Вензеля с царскими коронами, лучший оркестр страны, играющий вальсы Шуберта, а какая там публика! Сенаторы и депутаты Думы, министры и руководители госкорпораций, олигархи и генералы силовых ведомств, руководители телеканалов и звезды этих самых каналов, Алла Пугачева и другие селебрити первой величины, они же сливки отечественной культуры – включая Максима Галкина и Андрея Малахова.

Но украшение бала, его кульминационный пункт – это так называемый выход в свет дебютанток, когда девушки из лучших фамилий страны впервые появляются на таких представительных мероприятиях.

Девушки были одеты в эксклюзивные платья, сшитые в Париже, прически их буквально сотворены лучшими в стране мастерами-визажистами, на нежных и тонких шеях красовались ювелирные украшения от самых знаменитых мировых дизайнеров или же те, которые более ста лет назад украшали такие же прекрасные шеи подлинных княгинь и графинь.

Девушек сопровождали бодигарды в одинаково черных костюмах, а их партнерами по танцам были молодые звезды русского балета из самых знаменитых театров, одетые в костюмы кавалергардов. И родителям девушек не нужно было опасаться ничего: сексуальная ориентация молодых звезд не сулила никакой, даже отдаленной опасности для чести и невинности нимфеток-дебютанток.

На столах стояли только что приготовленные блюда – какие только, от мясных до рыбных, и, конечно, черная и красная икра в больших блюдах. Французские булки, нежный хруст которых напоминал о России, которую мы потеряли, которая была так варварски, на самом взлете, погублена безбожной большевицкой властью.

Перед началом бала выступила новый депутат Государственной Думы, она же бывший прокурор Тавриды, которая в том числе осенила присутствующих своей домашней иконой с ликом незабвенного святого мученика, последнего российского императора, принявшего смерть за Россию от рук грязного и тупого быдла, возомнившего себя хозяевами тысячелетней России. Но слезы на лице прекрасной прокурорши – это были слезы радости. Радости за то, что Россия не умерла, что Россия жива, и что опять все у нас, наконец, как правильно сказал второй и четвертый президент России: «Шикарно, как и все на Руси!»

Да, шикарно – вот лучшее слово, которым можно описать все, что происходило. Публика – те, кто понимает – шепотом обсуждала наряд дочери никелевого короля, падчерицы музыкального продюсера, внучки генерала ФСБ, племянницы генерального директора федерального телеканала. Вспышки фотокамер, телевизионщики. Бдительные секьюрити следили за тем, чтобы простые гости не фотографировали ничего на свои айфоны – потому что этот шик и эта роскошь не для того, чтобы выкладывать ее в Инстаграмм и Твитер.

После очередной речи – выступил старенький князь, привезенный из Парижа, глава Всемирного дворянского собрания – и перед тем, как участники и гости должны занять места за столами с яствами, под музыку «Боже, царя храни!» — при звуках которого даже у бывших членов КПСС выступили слезы умиления, организаторы бала устроили падение на гостей множества воздушных шаров – элемент представления, заимствованный с конгрессов демократической и республиканской партий США. Но на наших, российских шарах, конечно, российские короны и российские двуглавые орлы.

Шары хлынули из специальных люков на потолках. Участники и гости радостно хлопали, играли шутливо этими шарами. Радость, веселье, смех…»

Еще не упали последние шары, как из тех же открытых люков посыпались кошки. Много кошек. Не десятки – сотни. И не те кошки, которых постят юзеры в социальных сетях, кошки милые и мимишные – а кошки серые, худые, драные, голодные, грязные, злые, то есть те кошки, которые живут в подвалах многоэтажек, у помойных баков и возле ларьков шаверм на отшибе и на окраинах.

Они сыпались на головы, украшенные прическами, стоимость которых превышает зарплату рабочего у станка или врача в операционной, на платья, цена которых больше, чем годовой доход простой русской семьи, на генералов, на олигархов, на продюсеров и на их жен в вечерних платьях.

Кошки визжали дикими голосами, шипели, царапались, кусались и прыгали с головы на голову. Некоторые прыгали сразу на стол и набрасывались на еду. На пол летели и разбивались вдребезги предметы императорского фарфора.

Какой-то бодигард выхватил пистолет, но сообразив, что стрелять в животных бесполезно и даже опасно, выстрелил в воздух. Это только усилило панику. Некоторые дамы на высоких каблуках падали, как срубленные деревья, другие метались в бесполезных попытках сбросить с себя серых шипящих существ, вцепившихся в их волосы и одежду. Кавалергарды-балеруны, не делая ни малейших попыток защитить своих спутниц, позорно разбежались по углам.

Среди всего этого хаоса и безумия на трибуну, с которой выступали почетные и почтенные люди, забрался кот. Этого кота отличало какое-то особо наглое, на грани цинизма, выражение морды.

Кот потрогал лапой микрофон, убедился, что он работает, а потом сказал по-французски:

Les aristocrates à la lanterne!
Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira!

Потом, явно засомневавшись в том, что современная знать так же хорошо знает французский язык, как и их предшественники сто лет назад, перевел сказанное на русский:

Аристократов на фонарь!
Ах, дело пойдёт! Дело пойдёт на лад!..

Я нажал на «Стоп» и посмотрел на Кота. Тот выглядел таким довольным, словно только что удачно стырил котлету у нашего пса-сталиниста Агафона.

— Кошек-то вы откуда так много набрали?

— Анархисты помогли, — сказал Кот. – Ради такого дела подобрали лучших классово-сознательных кошек.

— А ты сам икры поесть успел? – не без зависти спросил я.

— Какое там, — печально вздохнул хвост. – Полиция на место прибыла, нацгвардия, команды живодеров.

— Потерь с нашей стороны не было? – обеспокоился я.

— Потерь нет, — гордо сказал Кот. – При этом на самом деле нет, не в украинском смысле. Каждая уважающая себя пролетарская кошка владеет искусством телепортации – когда ситуация становится слишком опасной. Ваш Шрёдингер о чем-то таком догадывался, как я понимаю. Хотя и неправильно истолковал.

— А у этих? – кивнул я на экран. – У людей с хорошими генами?

— Не знаю. Не интересовался, честно сказать. То есть до фонаря, в общем-то. Говорят, таврическая прокурорша с ума сошла. Ну, так у нее и раньше с этим проблемы были.

Мы помолчали немного.

— Слушай, — сказал я. – У нас там заныканы крабовые палочки. От тебя, впрочем, и заныканы. Не откажешься?

Кот спрыгнул за стола и с грустью посмотрел на меня.

— Откажусь? Я? От крабовых палочек?

Он явно хотел процитировать российского министра иностранных дел, но как-то удержался.

А сразу пошел на кухню. Впрочем, очень стараясь сохранять достоинство. На балы ходить полезно, как я понимаю. Набираешься культуры.

Эпизод шестой: Гость

Продрав глаза, я страшно удивился.Потому что обычно меня будил Кот – во-первых, чтобы пободаться, во-вторых, чтобы на предмет поесть.

На часах было девять, выходной, и на работу мне не надо, но Кота не было. Я даже немного испугался – нарушения в порядке Мироздания чаще всего означали что-то плохое: падение советского коммунизма, приход опергруппы ФСБ, дефолт, избрание Путина на очередной срок, еще один Майдан на Украине.

Не одеваясь, я пошел на кухню. И предчувствия меня не обманули. Кроме Кота на кухне сидело еще одно создание того же рода, только другого пола, то есть кошка. Кот смотрел на нее не отрываясь и с восхищением, словно Троцкий на входящую в устье Невы «Аврору».

— Э… — сказал я.

У меня с Котом соглашение. Как у всех леваков, его личная жизнь крайне бурная и запутанная. Это легко понять даже по объявлениям в нашей локальной сети, где постоянно предлагаются к раздаче котята знакомой, как зубная боль, окраски и с не менее знакомым, крайне наглым выражением мордочек.

Мне меньше всего нужно, чтобы в наш дом ходили его бывшие и нынешние возлюбленные с жалобами и просьбами на вспоможествление потомству. Кота-троцкиста и пса-сталиниста лично мне вполне хватает. Тем более что еще есть сын Оболтус, который постоянно влипает в какие-то истории со своими приятелями анархистами.

Поэтому я и сказал то самое «Э…».

Кот посмотрел на меня с привычным презрением.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал он.

— И? – лаконично спросил я, ожидая продолжения.

— Дженни прибыла из будущего.

— Ага, — сказал я. – Гостей из будущего у нас еще не было. Добро пожаловать, Дженни!

Кошка вежливо мяукнула в ответ.

Позади меня раздалось шлепанье домашних тапочек. Это проснулась и пришла на кухню Ольга, моя жена. Увидев гостью, она сразу же села рядом с ней и кошку погладила. Та благодарно мурлыкнула.

— Это Дженни, — представил я. – Если Кот не врет, то она прибыла из будущего.

— Из будущего? Ой, как здорово! – сказала Ольга. – А хотите поесть?

Женщины лучше мужчин знают, что нужно предложить путешественнику во времени. Или путешественнице.

— Хотим, — ответил за всех Кот. – Очень даже хотим.

Сзади раздался стук лап. На кухню пришел пес Агафон.

— Я в смысле погулять… — начал он, но, увидев гостью, недовольно буркнул и посмотрел вопросительно на меня. Во взгляде был написан вопрос: «Кроссовку принести?»

Старая кроссовка в нашем доме – ultimo ratio, последний и самый эффективный способ борьбы с отклонениями от генеральной линии со стороны Кота. Агафон-то от нее никогда не отклоняется. Какой бы извилистой она в нашем доме иногда ни бывала.

— Это Дженни, — сказала Ольга. – Она из будущего.

Агафон – немного тугодум, переварил услышанное и сразу задал Главный Вопрос:

— Диктатура пролетариата в будущем есть?

— Есть, — ответила Дженни. Голос у нее был очень приятный. – У нас там много чего есть.

Тут на кухню приперся Оболтус, мой сын.

Ознакомив его со сложившейся ситуацией, я отправил его после некоторой дискуссии на прогулку с Агафоном, а также и купить вкусностей для путешественницы во времени.

Пока же ей дали корма и сметаны, которые она слопала с огромным энтузиазмом.

Мы сами сели пить кофе.

— А Стивен Хокинг доказал, что путешествия во времени невозможны, — сообщил я нашей гостье. – Он задепонировал на сто лет ячейку в банке, в которой оставил металлическую табличку с приглашением гостей из будущего на ближайшую пятницу. Но никто не пришел.

— С банками в будущем не очень хорошо получилось, — оторвалась от сметаны Дженни. – Так что просто не дошло сообщение.

— А вы по каким делам в нашем времени? – спросила жена.

— Пишу диссертацию по истории XX века, — ответила Дженни.

— Вот! – сказал я Коту. – Некоторые делом занимаются, а ты, кроме пустого, в сущности, акционизма, да постов в Инстаграме, ну и срачей на Рабкоре…

Кот зашипел от обиды. Вмешалась Ольга:

— Вот только сейчас не начинайте, я вас умоляю.

Вернулись Оболтус с псом. Увидев пакет с креветками, Кот обрадовался так, как не радовался, наверное, Сталин, узнав в Туруханске о свержении царизма в феврале 1917 года.

Ольга налила сыну кофе и выдала Агафону его кусок говядины.

— Что будет с буржуями? – спросил гостью сын.

— Буржуи? А, эти, эксплуататоры. Их съедят, — просто ответила Дженни.

Ольга ахнула. Моя жена человек очень добрый, все-таки врач, и верит, что любых людей можно исправить, даже капиталистов. Лишь в самых запущенных случаях – Чубайс там или Ротенберги – поможет только лоботомия.

— Прямо вот так и съедят? – оторвался от говядины Агафон.

Он прямо просиял от радости от услышанного. Сталинист же. Они такие.

— Строго говоря, это будет называться оптимизацией. Но по итогу – да. Там вообще много чего будет – нарушение закона причинности, разрыв непрерывности пространства-времени, вторжение саламандр, последняя онтологическая война, социальный регенезис.

Звучало непонятно, но тревожно.

— Все закончится хорошо? – обеспокоенно спросила жена.

— Да, — сказала Дженни, закончив с креветками и умывая мордочку лапками. – Коммунисты, как обычно, придут и все исправят.

— Вот и хорошо, — не скрывая облечения, сказала Ольга.

— Ну а дальше вы куда? – спросил я.

— На сто лет назад, — ответила кошка. – Там очень много интересного.

— А как вам наше время? – спросил я.

Кошка подумала и дипломатично ответила:

— Так себе. То есть не очень. Без обид.

Все промолчали. Добавить к этому что-то было бы трудно.

— Спасибо вам за гостеприимство, — сказала Дженни. – Креветки очень вкусные. У нас на Земле они вымерли. А те, что с Проксимы Центавра, совсем не такие. Но мне, однако, пора дальше.

— Помощь нужна? – спросил я.

— Спасибо, нет — ответила Дженни.

Она легла на живот, что-то сделала передними лапами и вокруг нее начала образовываться сфера из тонких серебристых нитей. Когда сфера превратилась в шар, он стал чернеть, а потом просто растаял.

— Обалдеть, — сказал сын.

Ольга печально вздохнула:

— Какая приятная девочка.

Агафон позитивно махнул хвостом.

Кот под шумок дохрумкал креветки.

Все последующие день и вечер меня не оставляло странное чувство. И только, когда мы легли спать, я вдруг понял, что меня беспокоит.

Я встал, стараясь не разбудить Ольгу, прошел к книжному шкафу и извлек толстую книгу, изданную в 1970 году в стране СССР. Это был альбом «Владимир Ильич Ленин в фотографиях и кинодокументах». Листать долго не пришлось, на 97-й странице была фотография вождя мирового пролетариата, сидящего на веранде в плетеном кресле с кошкой в руках. Которую Ленин явно гладил за ухом. У кошки было очень довольное выражение мордочки, заметное даже на черно-белой фотографии.

Кошку я узнал сразу.

Поделиться ссылкой:
  • LiveJournal
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Tumblr
  • Twitter
  • Facebook
  • PDF

Постоянная ссылка на это сообщение: http://rabkrin.org/v-mire-zhivotnyih-rasskazy/

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *