В РАБОТЕ

Введение

В 1949 году издательство «Харпер энд Бразерс» (Harper & Brothers) опубликовало книгу «Тринадцать беглецов» (Thirteen Who Fled). Книга позиционировалась как истории «типичных русских мужчин и женщин, недавно совершивших побег», которые рассказывают свои личные истории. Авторы повествовали о трагических судьбах, побудивших их покинуть родину: вспоминали голодающих крестьян, деспотичных комиссаров в Красной Армии, близких, исчезнувших во время Большого террора 1930-х годов, и вездесущую угрозу доносов. Редактор книги, американский писатель и бывший «попутчик» коммунистов Луис Фишер (Louis Fischer), сделал из этих свидетельств логичный вывод: советское общество погрязло в нищете, страхе и коррупции, и «как только открывается дверь, русские бегут на Запад».

С её политической географией свободного Запада и тоталитарного Востока, книга «Тринадцать беглецов» (Thirteen Who Fled) была символом американской культуры времен холодной войны. Однако патетичное повествование тома скрывало более сложные исторические реалии. Различные авторы книги бежали во время Второй мировой войны, что означало, что землей, на которую они перешли, была оккупированная нацистами Европа, а не демократический Запад времен холодной войны. Само понятие «побега» к свободе, которое рекламировала книга, также было сомнительным. Некоторые авторы были подневольными рабочими, насильно вывезенными в Третий рейх, или советскими военнопленными, захваченными на поле боя. В книге не упоминался и другой неудобный факт: по крайней мере один, а возможно и больше, из мемуаристов сотрудничал с немцами во время войны. Очевидно, издание затушевывало военное прошлое тринадцати человек, навязывая им вводящий в заблуждение нарратив о пересечении границ в эпоху холодной войны.

Как и истории её авторов, сама книга имела предысторию, о которой американские читатели никогда бы не догадались. «Тринадцать беглецов» (Thirteen Who Fled) была продуктом маловероятных межкультурных контактов в начале холодной войны. Сын Луиса Фишера (Louis Fischer), Джордж (George), вырос в Москве в 1930-х годах, прежде чем переехать в Соединенные Штаты, родную страну своего отца; он узнал о русских, выживающих в истерзанной войной Германии, от знакомых ему русских эмигрантов в Нью-Йорке. Вскоре жена Луиса (Louis), уроженка России Берта «Маркуша» Фишер (Bertha “Markoosha” Fischer), столкнулась с этими вырванными с корнем русскими, работая в Германии европейским представителем Международного комитета спасения (International Rescue Committee — IRC). Маркуша (Markoosha), бывшая сторонница коммунизма, ставшая, как и её муж, американской патриоткой, поражалась «желанию кровавой мести» перемещенных русских против Сталина и периодически прилагала антикоммунистические манифесты, написанные её новыми русскими друзьями, к письмам, которые она отправляла домой в Соединенные Штаты. Здесь, объясняла она Луису, была «Советская Россия, которую мы никогда не знали» — поколение русских, выросших при Сталине, но жаждущих бороться с его тираническим режимом.

Вскоре более влиятельные американцы повторили открытие Фишеров и взяли под покровительство русских антикоммунистов в Германии. В конце 1940-х годов администрация Трумэна, на фоне опасений коммунистической экспансии и подрывной деятельности, запустила программу секретных операций против СССР и его недавно сформированного блока государств-сателлитов в Европе. В рамках этих усилий по переходу в наступление в холодной войне новое Центральное разведывательное управление (ЦРУ; Central Intelligence Agency — CIA) предложило негласную помощь «подпольным движениям сопротивления, партизанам и группам освобождения беженцев», представляющим народы под властью коммунистов. Русские сообщества, поддерживаемые Фишерами, казались идеальными рекрутами для такой «борьбы на тайном фронте». Действительно, русский соредактор «Тринадцати беглецов» Борис Александрович Троицкий-Яковлев (Boris Aleksandrovich Troitskii-Iakovlev) стал главой Института по изучению истории и культуры СССР (Institute for the Study of the History and Culture of the USSR) в Мюнхене, финансируемого Центральным разведывательным управлением. Другие русские, чьи биографии во многом напоминали биографии «тринадцати», будут проводить финансируемые США секретные операции, направленные на дестабилизацию СССР, которые включали производство антикоммунистической пропаганды на русском языке, заброску агентов с секретными миссиями в СССР и попытки убедить советских солдат и администраторов в Восточной Германии бежать на Запад.

Эта книга рассказывает историю роли русских эмигрантов в холодной войне в Европе. Каковы были цели русских антикоммунистов и как правительство США стремилось продвигать их в рамках холодной войны? Какие формы принимало их сотрудничество и как советское государство пыталось помешать этой подрывной деятельности? Эти направления исследования выводят на первый план особую политическую сферу, сформировавшуюся в рамках более широкой холодной войны в Европе. Русские эмигранты были символами и потенциальными архитекторами антисоветской России, и поэтому они стали объектом замыслов политиков и сотрудников разведки разных стран. Как показывает история публикации книги «Тринадцать беглецов», антикоммунистически настроенные русские в Европе стали участниками предприятия холодной войны, которое включало секретные разведывательные операции, лживую пропаганду и создание неожиданных союзов.

Антикоммунистическая тройка: русские эмигранты, американцы и немцы

Центральной темой этой книги является взаимодействие идей и идентичностей между различными участниками, вовлеченными в заговоры холодной войны с целью освобождения России. Принятый здесь подход является транснациональным, то есть ориентированным на «связи, заимствования, обмены и влияния» через границы и национальные категории. Политическая эмиграция по своей сути транснациональна, поскольку она служит узлом физического, интеллектуального и культурного обмена между страной происхождения, страной изгнания и иногда третьими странами, вовлеченными в их дела, такими как Соединенные Штаты в обсуждаемом здесь случае. Американо-эмигрантский проект по освобождению России создал институциональную и политическую базу, в которой взаимодействовали различные национальные бренды антикоммунизма, порождая амбициозные политические программы, а также хронические напряжения и недопонимания. Далее следует введение в три основных политических контекста, из которых возникли планы США по подрыву советской власти в России: американский антикоммунизм, русская диаспора и конфликт времен холодной войны в разделенной Германии.

Американская поддержка антикоммунистических русских эмигрантов была, в некоторой степени, логическим развитием холодной войны. Еще во время Гражданской войны в России (1918–1922) администрация Вильсона (Wilson) не только участвовала в военной интервенции союзников в Советскую Россию, но и запустила те виды тайных политических мер против большевистского режима, которые станут обычным явлением во время холодной войны. Неудивительно, что вскоре после того, как антигитлеровская коалиция Второй мировой войны распалась в 1940-х годах и возникла напряженность между Востоком и Западом, Вашингтон обратился к задаче подрыва советского режима из-за границы. В основе своей поддержка США изгнанных противников большевиков была примером пресловутой дружбы с врагом своего врага.

Однако участие русских эмигрантов в американской холодной войне было более значимым — и более сложным, — чем могла бы предположить схема прагматичного сбора активов против СССР. Чтобы получить более полную картину, можно обратиться к эпизоду, описанному в мемуарах офицера ЦРУ того периода Уильяма Слоана Коффина (William Sloane Coffin) (гражданского активиста в 1960-х годах). Коффин вспоминал разговор с резидентом ЦРУ во Франкфурте в 1950 году, во время которого владеющему русским языком Коффину было поручено разыскивать русских в Германии для использования в зарождающейся программе секретных операций Агентства. Коффина и «Дэйва», как называли высокопоставленного чиновника, «одновременно влекло к [русскому] народу и отталкивала тирания их правителей», и они согласились, что поддержка русских повстанцев против коммунизма была бы благородным делом. Вскоре разговор между двумя американцами перешел на русский язык, и лицо Дэйва «расслабилось, он потеплел на несколько градусов, начал энергично жестикулировать». Оказалось, что чиновник ЦРУ изучал русскую историю и литературу в Беркли, и для него «русские были чем-то вроде одержимости».

Забота Дэйва о благополучии русского народа, не говоря уже о его увлечении русской культурой, вряд ли была заботой большинства американцев, сражавшихся в холодной войне в Европе. Но его «одержимость» не была единичным случаем. Движущей силой участия Америки в делах антикоммунистических русских, рассматриваемых в этой книге, был «либерационизм» (освободительство) — интеллектуальная и политическая позиция, выступавшая за поддержку США освобождения русских от коммунистического ига. Сторонники этой точки зрения, иногда называемые «либерационистами», включали не только некоторых офицеров ЦРУ, но и экспертов по России в дипломатической службе, журналистике и академических кругах. Далеко не монолитная группа, они имели разные взгляды на русский народ и его историю: одни либерационисты считали русских демократически настроенным и европейским народом, другие думали, что они не являются ни тем, ни другим. Тем не менее, их объединяло убеждение в том, что за советским фасадом существует «другая Россия», которая ждет «подходящего момента, чтобы заявить о себе, если нужно — с оружием в руках, во имя национальной свободы», и что поддержка этой России должна быть главной целью внешней политики США.

В важном исследовании Дэвид Фоглсонг (David Foglesong) утверждал, что либерационизм имел более глубокие корни, чем противостояние в холодной войне. Напротив, мечты о пробуждении русского народа против коммунизма были «частью столетнего американского стремления проникнуть в Россию, открыть и переделать её». В формулировке Фоглсонга американцы долгое время рассматривали Россию как «воображаемого близнеца», страну, которая в чем-то похожа на Соединенные Штаты, но остро нуждается в американском миссионерском рвении, либеральных институтах и капиталистическом развитии. Работа Фоглсонга оказала большую услугу, раскрыв американские культурные, религиозные, а также расовые предположения, на которых основывалась вера в освобождение России. Однако рассмотрение либерационизма лишь как проекции американской идентичности не позволяет уловить транснациональный характер этого явления. Принятие России либерационистами было трудно представить без их отношений — интеллектуальных, политических и зачастую социальных — с русскими эмигрантами. Русские, бежавшие от коммунизма (или изгнанные им), казались американцам очевидным доказательством того, что Россия способна и достойна освобождения. Интерес либерационистов к эмигрантам отражал их видную роль в исследованиях России в Соединенных Штатах. Как, предположительно, было в случае с «Дэйвом» в Беркли, американские либерационисты получали от своих русских преподавателей не только знание языка и культуры, но и подвергались влиянию сугубо эмигрантского убеждения в том, что истинная Россия — это Россия докоммунистического образца.

На первый взгляд, влияние либерационизма на внешнюю политику США в начале холодной войны кажется маловероятным событием. Как подчеркивали сами либерационисты, их взгляд на Россию шел вразрез с мнением значительной части американской общественности в разгар холодной войны, когда были обычны ненависть к «русским» и их демонизация как народа, склонного к «азиатскому деспотизму». Однако преимущество либерационистов заключалось в том, что они принадлежали к небольшому кругу американцев, обладавших знаниями о новом противнике по холодной войне или, по крайней мере, о российском ядре СССР. Более того, один из них находился в самом центре внешней политики США в начале холодной войны. Будучи главой Отдела планирования политики в Государственном департаменте с 1947 по 1950 год, Джордж Ф. Кеннан (George F. Kennan) был не только автором политики сдерживания Советского Союза, но и ключевой фигурой в институционализации аппарата для ведения «организованной политической войны» как компонента внешней политики США. Его влияние было решающим для запуска различных секретных проектов с участием русских эмигрантов.

Либерационизм вместе с его обязательным следствием — опорой на эмигрантов — сформировал проекты секретных операций США против Советского Союза. У американского разведывательного сообщества были практические причины для налаживания контактов с русскими эмигрантами, которые обещали предоставить американцам недоступные иным способом ресурсы для борьбы в холодной войне: разведданные о скрытном и закрытом советском блоке и плацдармы на их родине, которые могли бы оказаться решающими в случае начала «горячей войны» в Европе (чего многие опасались как неминуемого события). Но либерационисты преследовали гораздо более смелую стратегию использования русских эмигрантов для разжигания «недовольства» в СССР. Считалось, что как политически настроенные члены фундаментально антисоветской нации, изгнанные русские обладали уникальными возможностями для того, чтобы оспорить легитимность советского государства из-за границы. В политической рекомендации 1950 года от Управления координации политики (Office of Policy Coordination — OPC), агентства по проведению секретных операций, размещавшегося в ЦРУ (CIA), объяснялось, что «величайшей угрозой советскому коммунизму» является русский национализм. Скрытая поддержка русских эмигрантов была способом использовать русские массы в СССР — «ценнейшего союзника» Соединенных Штатов — против советского государства. Прямым следствием этой стратегии стало создание Американского комитета по освобождению народов России (American Committee for Liberation of the Peoples of Russia, Inc.) — финансируемой ЦРУ подставной организации, состоящей из интеллектуалов-либерационистов, которая работала над мобилизацией эмигрантов как агентов национальной революции из-за рубежа. В этом и других проектах геополитические цели США плавно сливались с транснациональной антикоммунистической миссией по возрождению русской нации.

Как покажет эта книга, задача примирения внешней политики США и эмигрантского национализма оказалась чрезвычайно сложным делом. Русские эмигранты были проблемным набором секретных посредников для властей США, прежде всего из-за ряда, казалось бы, неоспоримых политических и даже географических фактов. Этнические русские были государственным народом советского государства, которое в то время расширяло свою власть в Европе. И русские не проявляли никаких признаков восстания против советской власти — или, по крайней мере, таких, которые можно было бы заметить из-за «железного занавеса». Напротив, русские фактически сплотились вокруг Сталина во время Второй мировой войны, чтобы победить захватчиков стран «оси». Кажущаяся стабильность советской власти подорвала национальную легитимность русских эмигрантов на Западе. Действительно, русские находились в невыгодном положении по сравнению с соответствующими группами эмигрантов из восточноевропейских стран-сателлитов и нерусских областей СССР. В то время как последние могли заявлять, что их более или менее недавно аннексированные или советизированные народы мечтают о независимости, перемещенные русские были вынуждены приводить более трудный аргумент о том, что русский народ спустя тридцать лет после начала коммунистического периода остается непримиримым к власти Кремля. Такие упрямые реалии ставили под сомнение утверждение эмигрантов о том, что русская нация фундаментально настроена против советского коммунизма, не оставляя им иного выхода, кроме как обрушиваться с критикой на западных комментаторов, видевших врага в холодной войне в «русских».

Не менее важной проблемой для эмигрантов было фактическое состояние политической жизни в русской диаспоре. У русских за рубежом не было лидеров с актуальным политическим прошлым, не говоря уже о правительстве в изгнании, которое могло бы объединить разношерстную массу русских, оказавшихся за пределами советских границ. К сожалению, лидер русской эмиграции, пользовавшийся наибольшим авторитетом за рубежом и обладавший хотя бы некоторыми признаками исторической легитимности — Александр Федорович Керенский (Aleksandr Federovich Kerenskii), премьер-министр России в 1917 году, свергнутый большевиками, — имел плохую репутацию среди многих русских эмигрантов. В отличие от некоторых восточноевропейских лидеров в изгнании, которые были недавно изгнаны из правительства коммунистами, авторитет Керенского основывался на политической карьере из далекого прошлого, не говоря уже о том, что его повсеместно обвиняли в неспособности предотвратить захват власти большевиками.

Отсутствие авторитетных лидеров у эмигрантов было симптомом глубоких внутренних разногласий в русской диаспоре. Безусловно, внутренние расколы были обычным явлением для всех политических эмиграций, являясь продуктом бессилия и разочарования в изгнании, а также постоянной борьбы за сохранение своей национальной культуры за рубежом. Следуя этой схеме, раздоры мешали планам США по организации восточноевропейских эмигрантов в конце 1940-х годов, особенно поляков. Тем не менее, русская политическая сцена отличалась своей крайней внутренней озлобленностью, что во многом было результатом неоднородности составлявших её русских сообществ. Русская диаспора, или «эмиграция» (emigratsiia), состояла из последовательных потоков населения, возникших в результате российских политических катастроф двадцатого века. Неравномерный поток эмиграции из России создал схему отчетливых эмигрантских поколений, или «волн», как их обычно называют. Так называемая первая волна русских эмигрантов покинула страну во время Гражданской войны в России, в то время как вторая волна — волна «тринадцати» — состояла из советских граждан, перемещенных во время Второй мировой войны, как правило, в качестве военнопленных, подневольных рабочих или коллаборационистов различного рода. В начале холодной войны эмигранты этих двух волн часто конфликтовали, что отражало их разные воспоминания о стране, которую они покинули, а также их послеэмигрантский опыт. Что еще хуже, политические силы этих двух волн не были сплоченными образованиями, а представляли собой конгломераты сталкивающихся организаций и интересов. В результате её сложного состава выражения национальной идентичности русской диаспоры имели тенденцию распадаться на множественные и конфликтующие видения.

Проблемы русских антикоммунистов усугублялись вопросом империи. Наряду с русскими, эмигранты из различных национальных меньшинств СССР также проявляли активность в изгнании и боролись за поддержку правительства США. Резко контрастирующие национальные идентичности русских и нерусских эмигрантских групп осложняли проекты ЦРУ против Советского Союза. В то время как русские эмигранты практически единогласно представляли постсоветскую Россию как многоэтническое образование с границами, аналогичными границам Советского Союза, политические эмигранты, представляющие нерусские меньшинства СССР, столь же яростно добивались независимости для своих соответствующих наций. В результате оперативным сотрудникам разведки США и аффилированным с ЦРУ интеллектуалам приходилось балансировать в работе с русскими и нерусскими эмигрантскими группами, имевшими взаимоисключающие и в целом непоколебимые национальные претензии.

Таким образом, американские либерационисты и русские эмигранты с трудом находили общий язык из-за проблем национальной легитимности, раскола русской эмиграции и национального разнообразия групп советских эмигрантов. Учет третьей крупной группы игроков в этой книге — немцев по обе стороны «железного занавеса» — дополняет эту картину сложного межкультурного взаимодействия. Разделенная Германия служила основной ареной для ранних операций ЦРУ против советского блока по ряду причин: её расположение в центре Европы времен холодной войны, географическая аномалия совместного суверенитета союзников над Берлином, наличие больших групп антикоммунистически настроенных перемещенных лиц (включая русских) на западе страны и дислокация советских войск на востоке. В лексиконе русских антикоммунистов Западная Германия и Австрия (по крайней мере, до вывода оккупационных войск из этой страны в 1955 году) составляли «фронт» борьбы, места политических возможностей, интриг, а также опасности.

Германские контексты и проблемы не просто предоставляли поле боя, но и формировали русские эмигрантские движения. Как уже отмечалось, многие эмигранты, участвовавшие в проектах ЦРУ, в том или ином качестве сотрудничали с нацистской Германией — по собственному выбору или, как это было особенно часто в случае с советскими солдатами, содержавшимися в ужасающих условиях в лагерях для военнопленных, в стремлении просто выжить. Неудивительно, что русские эмигранты времен холодной войны вынесли из этого и другого военного опыта широкий спектр отношений к немецкому населению. Русские эмигранты были озлоблены жестоким обращением, которому немцы подвергали их соотечественников во время войны, и они возмущались враждебным отношением многих послевоенных западных немцев к присутствию в их среде многочисленных перемещенных лиц. Более того, у русских, сотрудничавших с врагом во время войны, был сильный стимул дистанцироваться от побежденных и дискредитированных немцев. В то же время некоторые бывшие коллаборационисты надеялись, что их прошлые связи с гитлеровским государством военного времени могут оказаться полезными в нынешней борьбе, при этом новая Западная Германия будет выступать в качестве антикоммунистического покровителя, отличного от могущественных, но незнакомых американцев.

В определенной степени такие амбиции принесли плоды. Западная Германия была не только антикоммунистическим государством, но и, по крайней мере на уровне риторики, реваншистским, поскольку правительство Конрада Аденауэра (Konrad Adenauer) поддерживало цели воссоединения немцев в советской зоне оккупации с Западной Германией и возвращения на родину немцев, изгнанных из Восточной Европы после войны. Более того, на службе у западногерманского государства находилось много бывших служащих Третьего рейха, чья враждебность к СССР не уступала враждебности русских эмигрантов. Действительно, ранним игроком в политике русской эмиграции была Организация Гелена (Gehlen Organization) — шпионская организация, состоявшая из сотрудников разведки Гитлера на Восточном фронте, «Иностранные армии Востока» (Fremde Heere Ost), которая была возрождена армией США, а затем передана ЦРУ (CIA). На следующих страницах будут исследованы контакты между эмигрантскими и западногерманскими антикоммунистами и напряженность, которую они порождали, особенно в связи с разделенной памятью о войне и национальной идентичностью, а также операциями ЦРУ, проводившимися на территории Западной Германии.

Таким образом, проект времен холодной войны по освобождению России основывался на транснациональных потоках власти, идей и воспоминаний, которые иногда носили конструктивный, но чаще конфликтный характер. Основными участниками были русские эмигранты, разделенные на группы с разрозненными и часто взаимоисключающими идеологиями, представлениями об истории и политическими взглядами. Русские конкурировали с другими эмигрантскими сообществами из СССР, чьи политические программы и геополитические видения часто были диаметрально противоположны их собственным. Эмигрантов всех мастей окружали могущественные внешние политические акторы на Западе времен холодной войны, включая американских и западногерманских политиков, администраторов и сотрудников разведки, которые были враждебны коммунизму, но преследовали собственные интересы в отношении эмигрантов. Результатом стала калейдоскопическая антикоммунистическая сфера, в которой не только намерения и действия различных участников, но и сама русская нация, которую претендовали представлять эмигранты, принимали изменчивые формы.

Тайная война: спецслужбы и эмигранты

Остается исследовать еще одну важную составляющую антикоммунистического предприятия: деятельность сталкивающихся разведывательных служб в Европе времен холодной войны. Чтобы предпринять антикоммунистическую деятельность в серьезных масштабах, у русских эмигрантов не было иного выбора, кроме как действовать в мутном мире шпионажа. Правительства Трумэна и Эйзенхауэра не желали признавать, что они поддерживают русские и другие восточноевропейские эмигрантские организации, которые пытались нарушить суверенитет государств советского блока в мирное время — такой курс действий мог представлять риск для дипломатии и национальной безопасности США. По этой причине задача работы с эмигрантами легла на разведывательные службы США или иногда на якобы частные структуры, которые были их тайными прикрытиями. На шпионском жаргоне эмигранты действовали преимущественно в сфере «секретных операций» (covert action), то есть деятельности, предпринимаемой для влияния на условия за рубежом, которую нельзя было бы отследить до правительства США — или, по крайней мере, в отношении которой оно могло бы использовать «правдоподобное отрицание».

Для Соединенных Штатов принятие секретных операций в качестве регулярного государственного инструмента было феноменом холодной войны. Быстро превратившись в суперведомство по разведке и секретным операциям после своего создания в 1947 году, ЦРУ стало первой в своем роде структурой мирного времени в Соединенных Штатах. Для формирующегося американского аппарата безопасности новой широкой парадигмой понимания секретных операций стала «психологическая война» или «политическая война» — термины, часто используемые как синонимы для обозначения использования всех политических инструментов против врага, не доводя дело до войны.