Эта глава избегает этих поляризованных взглядов с целью представить новый отчет о завершении единого фронта и отходе Амкомлиба от работы с эмигрантами в середине 1950-х годов. Вместо того чтобы стать резким разрывом, решение Амкомлиба взять на себя прямой контроль над политической войной вместо эмигрантов было медленным и неуверенным процессом. Члены Американского комитета (American Committee) оставались убежденными в том, что эмигранты выполняли важнейшую легитимирующую функцию для политической войны — это восприятие оставалось в силе даже после того, как единый фронт распался. В конечном итоге Амкомлиб постепенно отошел от работы с эмигрантами под тяжестью американской мощи и богатства, поскольку сотрудники его радио в Мюнхене и кураторы в Центральном разведывательном управлении настаивали на более прямолинейном подходе «сверху вниз». Окончательный поворот против эмигрантов произошел лишь позже в 1950-х годах, когда меняющиеся очертания холодной войны в Европе делегитимизировали эмигрантский антикоммунизм. Таким образом, сотрудничество между Амкомлибом и русскими политиками-эмигрантами было более стойким, чем считалось ранее, что стало результатом неизменной приверженности американских сторонников освобождения проэмигрантской политической линии как центральному элементу их психологической стратегии против СССР.

Предсмертные муки единого фронта (Death Throes of the United Front)

Если «развод» Амкомлиба с эмигрантами оказался затяжным и трудным, то падение самого политического центра произошло с кажущейся неумолимой скоростью. Десятилетия спустя главный американский переговорщик, дипломат Айзек «Айк» Пэтч (Isaac “Ike” Patch), вспоминает более чем год «бесконечной череды бесплодных встреч в прокуренных комнатах или парках с представителями эмигрантских политических партий», которые все были одеты в свои лучшие воскресные костюмы и склонны «вести себя как диктаторы».

Можно понять страдания Пэтча. За очень немногими исключениями, как российский, так и нероссийский эмигрантские лагеря избегали компромиссов. Как обсуждалось в главе 5, КЦОНР погрузился в хаос вскоре после того, как эмигранты основали его, из-за разногласий по поводу того, какие украинские группы заслуживают места за столом переговоров. После мучительной конференции в начале 1953 года, завершившейся минимальным компромиссом, российская и нероссийская фракции упорствовали в своих позициях. Возглавляемый грузинской делегацией так называемый «Парижский блок» (Paris Bloc) нероссийских организаций консолидировался с целью заставить Амкомлиб признать претензии нерусских народов на национальную независимость. После очередной неудачной пленарной сессии КЦОНР в баварском городе Тегернзе (Tegernsee) в мае 1953 года российские эмигрантские организации откололись, чтобы сформировать то, что они называли истинным координационным центром, «Русским КЦОНР». Этот орган, к которому вскоре вновь присоединились Народно-трудовой союз (НТС) и несколько малоизвестных федералистских групп, претендовавших на то, чтобы говорить от имени нерусских народов, вернулся к позиции, которую они занимали в начале переговоров: защита «единства исторической России как органического государственного целого». По сути, единый фронт разделился на две половины, обе из которых пытались поставить Амкомлиб перед свершившимся фактом (fait accompli), который заставил бы его признать одну сторону вместо другой. Если русские и нерусские расходились во многом, то они оба использовали общую тактику применения «методов высокого давления» в отношении своих американских покровителей.

Российские эмигранты, это правда, столкнулись с почти невозможной ситуацией в последние дни существования единого фронта. Дальнейшее сотрудничество с американцами, казалось, требовало принятия позиций, идущих вразрез с российскими национальными интересами. Дилемма была очевидна в беспорядках, охвативших российскую эмигрантскую организацию, наиболее активно субсидируемую Амкомлибом: власовский Союз борьбы за освобождение народов России (СБОНР). В последние недели существования КЦОНР Б. И. Николаевский, старый социалист-эмигрант, оказавшийся самым решительным сторонником проекта единого фронта, порвал со своими соотечественниками-русскими и примкнул к лагерю национальных меньшинств. Попытка Николаевского спасти американский проект принесла ему неугасающую ненависть большинства русских эмигрантов, которые поносили национального «ренегата» и отказывались сидеть с ним за одним столом. Хуже того, его дезертирство раскололо СБОНР надвое, так как часть власовцев встала на сторону Николаевского, а другие предпочли солидарность с русским лагерем. Иронично, что стремление Амкомлиба объединить разные национальные группы в одном органе отвело одному из его союзников-эмигрантов (Николаевскому) роль национального предателя и саботировало его любимую русскую антикоммунистическую группу (СБОНР).

Если раскол СБОНР повредил опору задуманного Амкомлибом единого фронта, то крах КЦОНР обрушил всё здание целиком. Особенно деструктивным было решение Амкомлиба после Тегернзе прекратить ежемесячные субсидии, которые он выплачивал различным эмигрантским группам, участвовавшим в переговорах. Эти выплаты были жизненной силой эмигрантских организаций, так как они покрывали расходы на издание внутренних журналов, которые считались лакмусовой бумажкой серьезной эмигрантской политической структуры. Другой важной, хотя официально и не признанной причиной выделения средств эмигрантским организациям было желание убедить их присоединиться к центру — то, что в отчете ЦРУ характеризовалось как «подслащивание ради подслащивания». Как показал крах КЦОНР, такое финансовое «подслащивание» оказало на эмигрантов меньшее влияние, чем надеялся Амкомлиб. Эмигранты думали, что смогут продвигать свои интересы, не теряя американского финансирования — возможно, это было рациональное предположение, учитывая роль борцов за свободу и представителей своих наций, которую Амкомлиб отводил эмигрантам. Разрыв по вопросу субсидий показал, что эмигранты недооценили своих американских покровителей.

Хотя крах единого фронта был основной причиной прекращения выплат Амкомлибом, американцы также убедились в том, что эмигранты используют их не по назначению. В более позднем отчете Амкомлиба утверждалось, что эмигранты направляли ежемесячные стипендии в «секретные фонды (slush fund), которые разлагали и деморализовали самих эмигрантских лидеров». «Старшие эмигранты пили шампанское, молодые покупали себе пальто из верблюжьей шерсти и новые портфели», — утверждалось в отчете. Отчет ЦРУ подробно описывал экстравагантный образ жизни эмигрантов: А. Г. Авторханов-Кунта (A. G. Avtorkhanov-Kunta), лидер северокавказского антикоммунистического Народного альянса, а позже широко известный на Западе историк, якобы «щедро угощал в местных барах и замечал: “Бог дает — мы пьем”».

Какими бы продажными ни были эмигранты — а у Амкомлиба, возможно, были причины подчеркивать этот момент — прекращение американских субсидий эмигрантским организациям вызвало «растущую волну критики во всей эмиграции» против Амкомлиба и, во многих случаях, против Соединенных Штатов в целом. Неудивительно, что атаку возглавили правые и монархические группы, которые негодовали из-за того, что их не допустили к переговорам о едином фронте за годы до этого. С патриотическим пафосом белый офицер Василий Васильевич Орехов (Vasilii Vasil’evich Orekhov), глава Объединенного власовского совета в Европе, заявил, что все усилия американцев пошли прахом, потому что они полагали, что «всё, включая совесть и честь, можно купить за доллары».

Хотя эмигрантские крайне правые всегда выступали против Амкомлиба (Amcomlib), крах единого фронта — и, что не менее важно, прекращение выплат, которое он предвещал — теперь расширил ряды эмигрантов, считавших себя оскорбленными комитетом. Возьмем один пример: А. С. Заголо-Богданов (A. S. Zagolo-Bogdanov) принимал активное участие в проекте единого фронта как член Союза борьбы за свободу России (СБСР). В 1955 году он денонсировал Амкомлиб как гнездо криптокоммунистов, которое намеренно торпедировало объединение эмиграции, назвав его «Латтимором (Lattimore) в русском вопросе», вспоминая ученого по Китаю, очерненного Джозефом Маккарти (Joseph McCarthy). Этот неуклюжий гамбит с целью опереться на внутренний американский антикоммунизм подчеркнул степень гнева русских, когда Амкомлиб выбил почву из-под ног своих прежних клиентов.

Падение КЦОНР, таким образом, казалось, разрушило русскую нацию в изгнании, которую Амкомлиб так старательно пытался выстроить, или, возможно, даже мобилизовало её против Соединенных Штатов. Что еще хуже, комитет также оказался под пристальным вниманием ЦРУ, так как постоянный кризис вокруг политического центра подрывал позиции Амкомлиба в Вашингтоне. В феврале 1953 года С. Трейси Барнс (C. Tracey Barnes), недавно назначенный руководителем отдела политической и психологической войны, представил своему начальнику Фрэнку Г. Виснеру (Frank G. Wisner) разгромный отзыв о QKACTIVE — проекте ЦРУ, охватывающем деятельность Амкомлиба. Проекту QKACTIVE было три года, и он поглотил более двух миллионов долларов к тому моменту, но добился «немногого или вообще ничего».

Одной из причин фиаско, по мнению Барнса, была слабая вовлеченность ЦРУ. Глава Амкомлиба адмирал Лесли К. Стивенс сопротивлялся тесному контролю ЦРУ, а это означало, что «каналы управления двусмысленны, а надлежащие средства управленческого контроля отсутствуют» — понятная критика, учитывая маневры Амкомлиба вокруг вопроса федерализма, как обсуждалось в главе 5. Несколько месяцев спустя Дана Дюранд (Dana Durand), глава отдела Советской России в ЦРУ, вынес еще более категоричный вердикт. Ссылаясь на шестимесячный обзор проекта, Дюранд высказал мнение заместителю директора по планированию, что создание эмигрантского центра «вероятно, нецелесообразно» ввиду «непримиримых разногласий» между эмигрантскими группами, а также «проникновения советской агентуры в Координационный центр», которое он назвал «эффективным и наносящим ущерб». Идя дальше, Дюранд поставил под сомнение саму предпосылку использования эмигрантов для политической войны против СССР, утверждая, что «опыт Агентства» показал, что «политическая обоснованность и эффективность любой эмигрантской группировки внутри целевой страны в прошлом переоценивались».

Несмотря на эту антиэмигрантскую оценку со стороны держателей бюджета Амкомлиба, комитет продолжал свой политический подход без изменений. Стивенс проявил стойкость в защите концепции Амкомлиба об эмигрантском центре. В мае 1953 года, когда Координационный центр уже находился в процессе роспуска, ЦРУ призвало Амкомлиб прекратить политические субсидии эмигрантским политическим организациям и перенести Радио «Освобождение» (Radio Liberation) в Париж, подальше от проблемных эмигрантов в Мюнхене. Адмирал Стивенс ответил, что эти шаги «ненужны или нежелательны», и вопрос о переносе Амкомлиба — хотя, очевидно, не вопрос о прекращении финансирования эмигрантов — на этом, судя по всему, остановился.

Чтобы понять выживание проэмигрантской линии Амкомлиба перед лицом критики в Вашингтоне, нужно учитывать, что Американский комитет уже инициировал психологические операции против СССР, включая Радио «Освобождение». В то время как взгляды на эмигрантов в Вашингтоне ухудшались, эффективность политических операций Амкомлиба оставалась открытым вопросом. В июне 1953 года Комитет по внутренней информационной деятельности, созванный президентом Эйзенхауэром, раскритиковал концепцию политического центра — ссылаясь на «тщетность» попыток заставить эмигрантов работать вместе, — при этом все же посоветовав Американскому комитету продолжить работу над своей вещательной операцией. Появление нового арсенала для психологической войны добавило остроты вопросу об отношениях Амкомлиба с эмигрантами.

Мюнхенский институт и институциональное строительство Амкомлиба (The Munich Institute and Amcomlib Institution-Building)

Две базирующиеся в Мюнхене операции ЦРУ-Амкомлиба вышли на передний план эмигрантской политики. В нескольких комнатах штаб-квартиры Амкомлиба на Аугустенштрассе (Augustenstrasse), 46, располагался Институт по изучению истории и культуры СССР (Institute for the Study of the History and Culture of the USSR) (часто известный как Мюнхенский институт), а Радио «Освобождение» находилось на полуразрушенной бывшей базе Люфтваффе на окраине города. Обе инициативы должны были подчиняться организации единого фронта, и с самого начала в обеих работало много эмигрантов, связанных с различными эмигрантскими организациями, участвовавшими в переговорах. В результате эти две операции стали очагами напряженности (flashpoints) в политике Амкомлиба и эмиграции во время долгого распада проекта единого фронта и после него.

Значение Мюнхенского института для эмигрантской политики затмевало его роль в политической войне. Будучи побочным продуктом «Гарвардского проекта» (Harvard Project) по изучению советской социальной системы (социологического исследования советских беженцев, обсуждавшегося в главе 4), Мюнхенский институт был исследовательской структурой, укомплектованной учеными-эмигрантами второй волны из СССР, которая публиковала исследовательские материалы, проводила конференции и содержала исследовательскую библиотеку. В более поздних работах председатель института Б. А. Троицкий-Яковлев (B. A. Troitskii-Iakovlev) ложно утверждал, что институт был независимой эмигрантской инициативой, которая оставалась свободной от американского участия в течение нескольких лет. На самом деле Амкомлиб вмешался, чтобы поддержать предприятие вскоре после завершения Гарвардского проекта, и это соглашение отражало совпадение интересов обедневших ученых-беженцев и американских воинов холодной войны из Амкомлиба.

Стремясь повысить статус своего начинания, Яковлев и другие эмигранты, связанные с институтом, позже описывали его как «крупное и респектабельное учреждение», завоевавшее значительное влияние в западном мире. Амкомлиб оценивал поддерживаемую им организацию совершенно иначе. В марте 1952 года офицер ЦРУ Уильям Кейтс (William Cates) заявил, что институт, по-видимому, «давно умер естественной смертью от стагнации», и размышлял о его фундаментальной реструктуризации. По его объяснению, публикации института были не научной работой, а скорее пропагандой, изобилующей «привычными плоскими предвзято звучащими утверждениями».

Политизированный характер деятельности института был неизбежен, учитывая его структуру. Амкомлиб исходил из предположения, что бывшие советские граждане, перемещенные во время войны, были «уникально квалифицированы» для проведения исследований, оценивающих «значимость меняющихся условий внутри СССР» и прогнозирующих его будущее. Тем не менее, эмигранты, многие из которых были политическими активистами с сомнительными академическими дипломами, вряд ли могли предложить непредвзятую оценку советских дел. Его директор был наглядным примером. Работа Яковлева в московском архитектурном институте в 1930-х годах была сомнительной подготовкой для руководства институтом по советским вопросам.

Проблемы института усугублялись хаотичной политикой проекта единого фронта. В частности, институт стал местом одного из многочисленных политических скандалов Амкомлиба. В 1953 году «Русский КЦОНР» — состоящий только из русских остаток распавшегося единого фронта — объявил бойкот предстоящей конференции института под названием «СССР сегодня и завтра» (The USSR Today and Tomorrow). По данным Амкомлиба, НТС и его союзники «распространяли слухи о том, что Американский комитет планирует использовать эту конференцию для создания организации, которая заменит Координационный центр в качестве спонсора Радио “Освобождение”». Когда институт объявил, что ограничит обсуждение докладов конференции, русские эмигранты собрали петицию, осуждающую мероприятие как «недемократичное» и ненаучное. В своих мемуарах Яковлев критиковал бойкот как попытку «подчинить институт партийным функционерам». Такой вывод был вводящим в заблуждение, так как в Мюнхенском институте уже работали «партийные функционеры», включая самого Яковлева. Скорее, протест против института был выражением гнева русских эмигрантов в адрес своих американских покровителей, которые, по их мнению, предали эмигрантов в национальном вопросе.

Рост напряженности между Амкомлибом и русскими политическими организациями поставил в трудное положение эмигрантов, находившихся в обоих лагерях. После бойкота Амкомлиб ввел неформальный черный список на трудоустройство для членов НТС — организации, которая была наиболее агрессивной в оппозиции. Разумеется, этот шаг углубил раскол между Амкомлибом и русскими эмигрантскими группами. В конце 1953 года С. П. Мельгунов и А. Ф. Керенский опротестовали исключение члена НТС из Мюнхенского института и «увольнение» еще двоих непосредственно Амкомлибом перед Робертом Ф. Келли, который находился в Мюнхене, ведя переговоры с эмигрантами. Если Амкомлиб «замышлял примирение с русской эмиграцией», изрек Мельгунов, он не должен «намеренно восстанавливать против себя русское общественное мнение». Как ясно показывает этот обмен мнениями, эмигранты считали, что имеют право голоса в операциях Амкомлиба даже после того, как центр пал. Более того, отрицание Келли того, что Амкомлиб проводил политику возмездия, показало, что американцы все еще принимали «русское общественное мнение» всерьез.

Иными словами, политический центр висел над Амкомлибом как политическая структура (framework), если не как существующий институт.

Национальный вопрос, который подорвал единый фронт, вскоре встал и перед Мюнхенским институтом. Институт, возникший в первые дни проекта единого фронта, оставался под преобладающим влиянием русских долгое время после того, как обсуждение единого фронта погрязло в национальных вопросах. В октябре 1953 года Амкомлиб изменил курс, решив, что Мюнхенский институт должен быть не «русским институтом, а Всенациональным институтом по изучению СССР [sic]» (All-Nationality Institute for Study of USSR), и начал переговоры с Украинской свободной академией наук с целью привлечения украинских ученых. Только год спустя институт привлек нерусских членов и работал на нескольких советских языках в дополнение к русскому.

Как и в случае с единым фронтом, попытка сбалансировать национальные претензии оказалась деморализующей и разрушительной. Яковлев и некоторые другие русские члены подали в отставку — шаг, который настроил еще один сегмент русской эмигрантской среды против Амкомлиба. Более того, нерусские новобранцы Мюнхенского института ничего не сделали для повышения его претензий на научную респектабельность. Как сообщал агент разведки Рышард Врага (Ryszard Wraga), нерусские, привлеченные в институт, состояли из «журналистов», политиков или «просто графоманов», а не из ученых.

Мюнхенский институт, таким образом, оказался ограниченно полезным для ЦРУ даже до того, как он столкнулся с изнурительной национальной полемикой единого фронта. По-настоящему важным институтом как для эмигрантов, так и для их покровителей из Агентства было Радио «Освобождение», и именно там должно было решиться будущее эмигрантских связей Амкомлиба.

Радио «Освобождение» и призрачный центр 

«Радио Освобождение от большевизма» (Radio Liberation from Bolshevism) начало свои пламенные призывы к свержению коммунистического правления 1 марта, всего за несколько дней до смерти Сталина. Неясно, слушал ли его кто-нибудь. В первые месяцы работы его передатчики, вероятно, находились в пределах досягаемости только Восточной Германии, хотя передачи с американских объектов на Тайване могли достигать тихоокеанских приморских провинций СССР. В любом случае, советские глушилки нацелились на радио через две минуты после его выхода в эфир.

Как показала сильная советская реакция, начало вещания стало серьезной эскалацией американских усилий в психологической войне против СССР — и, следовательно, решающим моментом для Амкомлиба и его проекта единого фронта. С самого начала работы Амкомлиба планировщики из ЦРУ и Государственного департамента (State Department) настаивали на том, что эффективность радио как инструмента психологической войны зависит от его спонсорства со стороны эмигрантского политического центра. Согласно их аргументации, радиостанция, работающая от имени правительства США или даже выражающая американскую точку зрения, будет демонизирована советской пропагандой и поэтому отвергнута подавляющим большинством советских граждан. «Чтобы завоевать доверие слушателя», — утверждал Исаак Пэтч (Isaac Patch) из Амкомлиба, — «должно быть четко установлено терминологией и позицией, что эмигрант, выступающий на Радлибе (Radlib), — “один из нас”». Если бы станция слишком строго придерживалась информационной политики правительства США, она стала бы неэффективным институтом и, учитывая уже существующие русскоязычные передачи «Голоса Америки» (Voice of America), избыточным. Соответственно, радио с самого начала было тесно связано с политическим центром.

Амкомлиб плохо представлял, как действовать после краха единого фронта. Первым инстинктом членов Американского комитета было утверждать, что политический центр, спонсирующий радио, можно возродить. На упомянутой ранее встрече с Мельгуновым и Керенским в 1953 году Келли заявлял, что Амкомлиб действует как «доверительный управляющий до создания политического Центра». Однако принципиальная поддержка Келли эмигрантского характера Радио «Освобождение» уже подвергалась сомнению на месте в Мюнхене, где Амкомлиб спешно строил функционирующую радиостанцию с командой обученного радиоперсонала, привезенного из Соединенных Штатов. Американцы усилили собственный контроль над радио за счет вклада эмигрантов, обходя эмигрантскую Радиокомиссию (Radio Commission), созданную на Штарнбергской конференции (Starnberg Conference) в июне 1952 года. Директор Амкомлиба Стивенс одобрял маргинализацию участия эмигрантов, называя радиоконсультанта Мэннинга Уильямса (Manning Williams) «диктатором радио» — формулировка, настолько шедшая вразрез с декларируемой Амкомлибом политикой в отношении эмигрантов, что она вызвала критику как со стороны членов организации, так и со стороны официальных лиц ЦРУ.

Назначение Стивенсом американского «диктатора» на Радио «Освобождение» не было делом прихоти. Находясь под давлением Вашингтона, требовавшего ощутимых результатов, Амкомлиб обязался вывести радио в эфир с бешеной скоростью. Когда американские специалисты по радио отказались работать с эмигрантами — посчитав их «не имеющими твердого руководства или какого-либо представления о работе радио», — Амкомлиб встал на сторону первых, а не вторых. Из той же потребности в быстрых результатах Амкомлиб использовал радиосценарии, присланные из Нью-Йорка, которые были подготовлены группой авторов под руководством Бориса Шуба (Boris Shub), русско-американского сына меньшевика, а не те, что были написаны эмигрантами в Мюнхене. Хуже всего с точки зрения русской эмиграции было то, что Амкомлиб, более не обремененный единым фронтом, вскоре обратился к сепаратистским Украинской национальной раде (Ukrainian National Council) и Белорусской национальной раде (Belarusian National Council) с целью создания и укомплектования национальных отделов на Радио «Освобождение». Развитие радио показало, что Амкомлиб будет — и, за отсутствием единого фронта, возможно, вынужден — играть прямую роль в своей деятельности по ведению политической войны, несмотря на свои разговоры об эмигрантах как о союзниках и партнерах.

Резкий поворот к американскому контролю над Радио «Освобождение» углубил и без того ярко выраженную горечь по отношению к Амкомлибу в русских эмигрантских кругах. «Никто из эмигрантов не питает ни малейшего уважения к американским начальникам» на станции, — подслушал сотрудник Радио «Освобождение» по-русски за соседним столиком в мюнхенском ресторане. По словам сотрудника «Освобождения» Джеймса Критчлоу (James Critchlow), эмигранты, работавшие на радио, видели в американцах далекий класс власть имущих, называя их «начальством» (nachal’stvo) точно так же, как они называли своих руководителей в советской элите. И неудивительно. Эмигранты были понижены в должности из номинальных контролеров радио до простых его наемных работников. Масла в огонь подливал приток американцев, поступивших на работу на Радио «Освобождение», что было частью быстрого роста штата радио в Германии и Нью-Йорке с 23 человек в 1951 году до 320 годом позже. Американцам платили больше, чем сотрудникам-эмигрантам, и многие из них не имели ни подлинного интереса к русской культуре, ни того чувства национальной важности эмигрантов, которого придерживались официальные лица Амкомлиба.

В 1953 году Келли жаловался, что многие американские сотрудники радио пришли к убеждению, что «эмигрантский программный персонал предназначен лишь для фасада, а реальное программирование должно осуществляться американцами». Более того, прилетевшие американцы «сознательно или бессознательно» видели в эмигрантах «второсортных людей» или даже «шпану» (punks). Келли полагал, что отношение американцев ставит под угрозу всю миссию радио, а именно его самобытную идентичность как «эмигрантского голоса». Ситуация, возможно, была не столь однозначно негативной, как предполагал Келли. Конечно, не было недостатка в русских эмигрантах, желающих работать в структурах Амкомлиба. Если многих привлекало обещание стабильного дохода, то некоторые эмигранты также приходили к трезвому осознанию того, что они могут проводить более значимую антисоветскую работу в гигантской американской структуре — чей годовой бюджет к концу 1950-х годов приблизился к пяти миллионам долларов — чем вне её. Тем не менее, критика Келли по поводу ползучей американизации радио была показательной, не в последнюю очередь потому, что она демонстрировала, что он все еще боролся за сохранение принципа эмигрантского радио, несмотря на навязывание контроля со стороны США.

Восприятие того, что радио должно представлять эмигрантов, подстегивало усилия Амкомлиба найти какую-то подходящую замену единому фронту. Безусловно, концепция работы Амкомлиба с эмигрантами ужесточилась с падением политического центра. В предсмертной попытке комитета собрать политический центр — предложении о создании «Рабочего альянса» (Working Alliance) в начале 1954 года — была предпринята попытка полностью обойти политические организации, одновременно наделив Амкомлиб правом вето на решения эмигрантов — ограничения, которые эмигрантские политики отвергли наотрез. Несмотря на крах единого фронта и продолжающуюся американизацию радио, лидеры эмиграции отказывались подчиняться Амкомлибу на том основании, что это было бы предательством их национальной миссии.

Провал непродуманного плана «Рабочего альянса», что, возможно, удивительно, все же не исчерпал приверженности Амкомлиба к единому фронту. Правда, Келли, чья вера в эмигрантов казалась неисчерпаемой, не получил поддержки своего предложения о том, чтобы Амкомлиб возобновил переговоры о едином фронте по линиям, очень похожим на статус-кво (status quo ante) до «Рабочего альянса». Однако другой подход казался более многообещающим. В конце 1954 года Исаак Пэтч (Isaac Patch), чей «неизменный оптимизм» в отношении объединения эмиграции поражал его американских коллег, отстаивал идею о том, что американцы должны финансировать два отдельных эмигрантских политических центра: один для русских и один для нерусских, с лишь свободной «крышей» (roof), координирующей их деятельность. Забросив неформальные «пробные шары» в различные части эмиграции, сотрудники Амкомлиба в Мюнхене обнаружили, что существует широкая поддержка подхода «двойного центра» (dual center), во многом потому, что это позволило бы русскому и нерусскому эмигрантским блокам взаимодействовать с американцами, не сотрудничая друг с другом. Как видел это Пэтч, рамки двух лагерей позволили бы Амкомлибу продолжать покровительство эмигрантским организациям и тем самым достичь давней цели привлечения эмигрантских политических сил к своим антисоветским операциям.

Руководство Амкомлиба отвергло план двойного центра. Парадоксально, однако, что противодействие плану Пэтча лишь продемонстрировало веру Амкомлиба в эмигрантский антикоммунизм. Отчасти глава Амкомлиба Стивенс был настроен против «кровельного» подхода Пэтча, потому что признание двух эмигрантских фронтов — которые, в конце концов, сформировались вопреки желаниям комитета — означало бы признание неудачи Амкомлиба. Что еще более важно, как Стивенс уже заявлял эмигрантским организациям годом ранее, «существование двух центров закрепило бы разногласия между партнерами в общей борьбе, увековечило и, вероятно, обострило бы существующую вражду и парализовало бы ведение эффективной борьбы против большевистского режима». Кроме того, модель двух центров также дискредитировала бы проекты психологической войны, направленные на советское население, давая «официальное американское признание резко очерченной и непреодолимой пропасти между русским и нерусскими народами, которой на самом деле не существует в Советском Союзе». Очевидно, Стивенс заблокировал подход двойного центра из-за сохраняющейся веры в первоначальную модель концепции единого фронта, а не потому, что он пришел к её отрицанию. Несмотря на неоднократные неудачи, Амкомлиб оставался верен первоначальному видению Кеннана по спонсированию эмигрантских организаций как «центров национальной надежды» за рубежом еще долгое время после того, как стало ясно, что интересы русских и нерусских эмигрантских групп по сути несовместимы.

Упрямая привязанность Амкомлиба к эмигрантской политике была тем более примечательна, учитывая меняющиеся настроения покровителей комитета в Вашингтоне. Переломным моментом в этом отношении стала передача в октябре 1953 года проекта Амкомлиба из отдела Советской России (SR Division) ЦРУ в его отдел международных организаций (International Organizations (IO) Division). Глава IO Томас В. Брейден (Thomas W. Braden) не испытывал никакой симпатии к идее политического центра в целом, придерживаясь мнения, что программа Амкомлиба по использованию эмигрантов для «ослабления и конечного распада» советской власти «граничит с нелепостью». К середине 1954 года Брейден продавил пересмотренную миссию для Амкомлиба, которая отделяла вопрос эффективности радио от его эмигрантского спонсорства.

Несмотря на конец единого фронта, гласил документ, Радио «Освобождение» стало «мощным, прямым, тактическим оружием в нашем арсенале психологической войны». Далеко не оплакивая кончину политического центра, заявление о миссии идентифицировало её как скрытое благословение, поскольку оно освободило Амкомлиб и его радио «от вмешательства и контроля эмигрантской политики». Новая антиэмигрантская линия достигла апогея в конце 1954 года, когда ЦРУ отстранило директора Амкомлиба Стивенса от проекта. Его замена, бывший помощник госсекретаря по связям с общественностью Хауленд Сарджент (Howland Sargaent), вступил в должность с четкой целью дистанцировать Амкомлиб от эмигрантов. Он принял эту работу только при условии, что не будет возглавлять «организацию по уходу и кормлению эмигрантов», как он выразился в более позднем интервью. Очевидно, что между видениями Сарджента и Келли, изображенными вместе на рисунке 6.1, существовала глубокая пропасть.

Защита членами Амкомлиба своей политической линии перед лицом оппозиции ЦРУ подчеркивала, насколько важными были эмигранты для американских представлений об освобождении. Стивенс, Келли, Пэтч и другие оставались убежденными в том, что русские эмигранты могут бросить более мощный вызов советскому государству, чем американцы, и эта позиция была, возможно, смягчена, но не уничтожена незначительными результатами проекта политического центра. Еще в 1954 году русский историк и член Амкомлиба Уильям Генри Чемберлин (William Henry Chamberlin) все еще утверждал, что «озлобленные повстанцы» против Сталина «могут когда-нибудь принести неожиданный урожай», призывая своих читателей не унывать из-за «довольно наивных интриг и юношеских личных ссор, которые возникают в атмосфере беженской политики». Иронично, что сам антикоммунизм лидеров Амкомлиба привел их к столкновению со своими спонсорами в Вашингтоне.

Меняющийся советский ландшафт 

Пока Амкомлиб развивал свою радиооперацию и вел переговоры о связях с эмигрантами, сама советская мишень для психологической войны менялась. Радио «Освобождение» родилось из непоколебимого антикоммунизма начала холодной войны, как эмигрантского, так и американского. Тем не менее, к моменту его выхода в эфир советский блок был готов вступить в период перемен и нестабильности, вызванных смертью Сталина. Первые послесталинские годы поставили непредвиденные задачи перед освободительной программой Амкомлиба (Amcomlib), одновременно оттеснив эмигрантов от американской власти более фундаментально, чем это сделал провал единого фронта.

Месяцы после смерти Сталина ознаменовали собой этап формирования стратегий США по ведению холодной войны. Дуайт Эйзенхауэр отстаивал освободительные лозунги во время президентской кампании 1952 года, критикуя администрацию Трумэна за отказ от серьезной борьбы с коммунизмом — на самом деле довольно несправедливо, учитывая запущенную ею программу секретных операций. Однако, придя к власти, Эйзенхауэр перешел к более «осторожному и сбалансированному подходу», отодвинув на второй план сторонников освобождения коммунистических стран с помощью секретных операций внутри администрации. Основной причиной этого сдвига стал смягчившийся внешнеполитический курс Кремля.

Послесталинское коллективное руководство отступило от курса диктатора на столкновение с западными державами и даже проявило новую гибкость в германском вопросе, который составлял гордиев узел всей холодной войны. Хотя Эйзенхауэр скептически относился к возможности достижения соглашения о прекращении холодной войны путем переговоров, он тем не менее обнаружил, что новая дипломатическая ситуация диктует сдержанность. Когда представились возможности для проведения «отката» (rollback) или «освобождения» в советском блоке всерьез — сначала с восстанием рабочих в ГДР в 1953 году, а затем с нестабильностью и революцией в Польше и Венгрии три года спустя, — Соединенные Штаты отказались вмешиваться, отчасти из опасения, что распад советского блока может привести к войне.

Меняющаяся международная ситуация поставила Радио «Освобождение» и другие проекты политической войны в подвешенное состояние. Фактически радио, несмотря на крайне воинственный тон его ранних передач, проявляло двойственность в вопросе о том, как оно должно реагировать на волнения в советском блоке. Первоначальные принципы вещания Амкомлиба гласили, что радио должно «сеять семена недовольства» и поощрять «дух сопротивления эксплуатации и угнетению» среди советского народа. Однако кураторы Амкомлиба в ЦРУ и Государственном департаменте (State Department) поручили Радио «Освобождение» избегать призывов к активным беспорядкам в СССР, что привело бы к репрессиям против радиослушателей в СССР, оттолкнуло бы Западную Германию и могло бы даже начать войну. Теоретически статус Радио «Освобождение» как не подлежащего атрибуции или «серого» инструмента пропаганды должен был ограничить дипломатические последствия провокационных призывов к населению советского блока.

Но на практике прикрытие Амкомлиба как инициативы частных граждан с самого начала было слабым — со своей стороны, эмигранты считали правительственные связи Радио «Освобождение» самоочевидными — и становилось всё менее правдоподобным по мере роста масштабов радиооперации и её штата. Удивительно, но заявления Амкомлиба представляли его цели и цели правительства США как практически одно и то же.

Неуверенный подход Амкомлиба к освобождению был подвергнут испытанию в июне 1953 года, когда рабочие в Восточном Берлине и по всей Восточной Германии восстали на фоне непрекращающейся кампании по советизации страны. Амкомлиб рассматривал восстание рабочих ГДР как возможность применить освободительную риторику на практике и использовал радиоволны «Радио Освобождение», чтобы призвать советские войска, дислоцированные в Германии, сложить оружие или даже перейти на сторону повстанцев. 17 июня адмирал Стивенс отправил две телеграммы директору по планированию Фрэнку Визнеру, рекомендуя транслировать советским войскам следующие лозунги: «Кто вы — солдаты или жандармы? Кто вы — сыны народа или палачи народа?» Эти крайне провокационные передачи, вероятно, мало повредили моральному духу войск, но вызвали тревогу у советских властей.

Шанс радио использовать волнения в блоке больше не представился. Во время польского и венгерского кризисов в конце 1956 года «Радио Освобождение» получило четкие инструкции сообщать «жесткие факты» и не накалять обстановку. Дипломатические интересы вышли на первый план: Государственный департамент утверждал, что радио не должно создавать «впечатления у советов, что мы даем советы или пособничаем антисоветским элементам» или давать советским военным повод для принятия «более суровых репрессивных мер» против венгров. Несомненно, выражая позицию эмигрантского персонала радио по этому вопросу, офицер ЦРУ, ответственный за «Радио Освобождение», выразил «полное несогласие» с этим фактическим запретом на критику. В его словах был смысл: как могло радио, посвященное освобождению СССР от коммунистического правления, придерживаться нейтралитета во времена политической нестабильности в блоке?

Вынужденная сдержанность «Радио Освобождение» во время венгерского кризиса была связана с его отходом от участия эмигрантов. Как прокомментировал вопрос о вещании на Венгрию Хоуленд Сарджент (Howland Sargaent) из Амкомлиба, «Радлиб (Radlib) настолько идентифицируется как американский голос», что принятие активной линии в венгерском кризисе создало бы у советских слушателей «впечатление внешнего вмешательства» в советские дела. Конечно, идентификация радио как «американского голоса» была именно тем, что архитекторы радио пытались предотвратить, создавая эмигрантское радио. В этом смысле события 1956 года стали решающим подтверждением того, что спонсирование радио эмигрантами теперь потеряло смысл.

Таким образом, волнения в блоке дискредитировали освободительную позицию радио. Парадоксально, но растущая стабилизация блока и, в частности, самого советского режима в последние годы десятилетия имела тот же эффект. На фоне успехов хрущевского руководства внутри СССР — экономического роста, ограниченной послесталинской либерализации и частичного открытия страны внешнему миру — освободительная риторика Амкомлиба выглядела все более неуместной, если не анахроничной. В 1956 году специалист Госдепартамента по России Чарльз Э. «Чип» Болен (Charles E. “Chip” Bohlen), бывший тогда послом в СССР, выступил с резкой критикой радио во время встречи с руководителями «Радио Освобождение» и «Голоса Америки» (VOA). Советские граждане «приспосабливаются» к правящей системе, утверждал Болен, и поэтому западная пропаганда должна сосредоточиться на поощрении эволюционных, а не революционных изменений в Советском Союзе. «Предложение возможности чего-либо вроде кровопролития или революции вызовет негативную реакцию», — предупредил он. Не ограничившись представлением самого освобождения как нереалистичной повестки дня, Болен также раскритиковал ставку Амкомлиба на эмигрантов. Конечно, смыслом существования «Радио Освобождение» было предположение, что эмигранты могут влиять на настроения советских людей. Советский «человек с улицы», — аргументировал теперь Болен, — «мало знает об эмигрантских группах за рубежом и испытывает к ним мало симпатии». Одним махом Болен оспорил самовосприятие радио как инструмента свержения коммунизма, а также связь с эмиграцией, на которую оно опиралось.

Как будто резкой критики Болена было недостаточно, с середины десятилетия изменения в мышлении начались и внутри самого Амкомлиба. С постепенным открытием советской системы после смерти Сталина Амкомлиб разработал новые источники информации об СССР, которые поставили под сомнение его программу поддержки освободительной борьбы против советской власти. В конце 1950-х годов радио запустило Отдел исследований и развития аудитории, который использовал сложные стратегии для получения картины аудитории радио, включая интервьюирование советских путешественников за границей, опрос иностранных туристов, посетивших СССР, и запрос писем от советских слушателей в эфире. Эти ограниченные источники указывали на то, что у советских граждан была крайне неоднозначная реакция на «Радио Освобождение»: одни хвалили станцию и идентифицировали ее как «эмигрантскую станцию», укомплектованную «настоящими русскими», а другие видели в самом понятии освобождения «оскорбление». Даже если результаты были неоднозначными, исследования аудитории тем не менее противоречили прежнему взгляду Амкомлиба на СССР как на состояние «постоянной гражданской войны между правителями, идеологически чуждыми агентами международного заговора» и антикоммунистическими советскими народами, а также соответствующей уверенности в том, что освобождение от советской власти было вероятным или даже неминуемым.

Рост критических голосов предвещал более широкую трансформацию «Радио Освобождение» в конце 1950-х годов. Еще в первые годы работы радио Борис Шуб (Boris Shub) в Нью-Йорке настаивал на менее бескомпромиссной линии, чем у мюнхенских эмигрантов, призывая к необходимости говорить с «лояльным советским гражданином», а не исходить из того, что слушатели являются непримиримыми врагами режима. Решающий отход от идеи освобождения произошел после анализа русских программ радио в 1958 году, в котором резко критиковалось поощрение ими «полного и массового свержения советской системы» и использование в эфире «ироничных, презрительных, дидактических, нравоучительных, обличительных» и «провокационных» тонов. Вместо этого радио должно было предлагать «более тонкие, разнообразные и неполемические программы», которые «наставляли» бы советское население «через тонкие поучения и силу разумного анализа». Спустя несколько месяцев пересмотренные программные руководства для радио закрепили этот новый редакционный подход. Учитывая базовое принятие режима советским населением, подчеркивалось в них, цель радио заключалась в том, чтобы «стимулировать независимое мышление у своих слушателей». Для этого радио «должно завоевать репутацию полной надежности», представляя новости и комментарии, которые были бы «скрупулезно точными». Снижение амбиций от подстрекательства к восстанию до стимулирования более свободного мышления среди советских граждан нашло выражение в смене названия с «Радио Освобождение» на «Радио Свобода» в 1959 году.

Смягчение редакционной линии радио разорвало тесную связь Американского комитета с эмигрантами, чья роль рупоров антикоммунистических наций была поставлена под сомнение. К концу 1950-х годов сотрудничество с эмигрантами стало для Американского комитета почти второстепенным делом: «работа по связям с эмиграцией» занимала лишь 3–4 процента его годового бюджета. Некоторые американские сотрудники структур Амкомлиба даже стали рассматривать участие эмигрантов как помеху. В 1959 году Фрэнсис У. Мэйси (Francis U. Macy), тогдашний исполняющий обязанности заместителя директора отдела радиопрограмм, утверждал, что «Радио Свобода» (Radio Liberty) должно искать «поддержки и ассоциации с известными и уважаемыми организациями и лицами в Америке и Европе» в попытке ослабить восприятие его как «шайки безответственных, фанатичных эмигрантов».

Отделение Амкомлиба от эмигрантов, безусловно, никогда не было полным. Эмигранты по-прежнему составляли основу штата «Радио Свобода», даже если в течение 1950-х годов они стали работать под все более плотным контролем США. Однако в новой ситуации радио больше не подчеркивало национально-освободительную миссию эмигрантов. Постольку, поскольку передачи радио касались эмигрантов, их фокус сместился со второй волны на первую и с антисоветской политики на вопросы культуры. Например, некоторые из программ, которые руководство радио считало наиболее эффективными, были делом рук эмигрантов первой волны, включая меньшевика Юрия Петровича Денике (Iurii Petrovich Denike) и писателя Владимира Васильевича Вейдле (Vladimir Vasil’evich Veidle) — оба, что важно, были глубоко прозападными мыслителями. Более того, у «второволников» был тот недостаток, что они покинули страну во время — или, как в случае с власовцами, сражаясь на неправильной стороне — Великой Отечественной войны, которая в послевоенные годы стала краеугольным камнем советской идеологии. Если представители второй волны казались идеальными рекрутами для произнесения антикоммунистических нападок, то интеллектуалы первой волны казались лучше подготовленными для новой миссии — давать советским гражданам уроки «независимого мышления».

В 1960 году один из сотрудников «Радио Свобода» развил идею эмиграции как культурного, неполитического конструкта. Он предложил сделать упор на «общее наследие» вещателей и слушателей радио, полагая, что радио могло бы повторить привлекательность ирландско-американских обществ. Позицию, более далекую от эмигрантского антикоммунистического языка, звучавшего в эфире в 1953 году, трудно было себе представить.

***

В 1955 году член НТС Александр Николаевич Зайцев-Артемов (Aleksandr Nikolaevich Zaitsev-Artemov) назвал Амкомлиб «странным учреждением», которое «не знает, чего хочет», несмотря на бесконечные «переговоры о соглашениях и соглашения о переговорах». Суровый вердикт Артемова, возможно, был несправедлив, тем более что его собственный НТС сам способствовал путанице и неудаче политики Амкомлиба. Тем не менее он был прав в том, что Амкомлиб запутался в собственной миссии и способах ее реализации. Повестка дня Амкомлиба опиралась на несколько предположений, которые оказались ошибочными и даже наивными: что эмигрантов правого и левого толка можно убедить забыть о своих разногласиях; что русские и нерусские эмигрантские группы смогут сотрудничать; что комитет будет или вообще сможет относиться к эмигрантам как к союзникам, а не как к подчиненным; и что радиовещание, осуществляемое под эгидой США, сможет тем не менее выражать «русскую» точку зрения. Вскоре эти различные позиции были подорваны, так как единый фронт распался, и радио стало функционировать независимо от эмигрантских организаций. Тем не менее Американский комитет стремился сохранить свои первоначальные проэмигрантские позиции, что привело к шквалу предложений и инициатив, над которыми смеялся Артемов.

Медленный и неуверенный отход Амкомлиба от своей первоначальной миссии был еще более примечателен, если рассматривать его в контексте политики США. Сомнения, высказываемые официальными лицами в Вашингтоне, росли после месяцев бесплодных переговоров с эмигрантами, причем ЦРУ ставило под сомнение само обоснование ведения психологической войны через эмигрантов. Однако Американский комитет окончательно отказался от плана единого фронта только столкнувшись с неизменными фактами на местах: появлением отчетливо американской радиостанции в лице «Радио Освобождение», назначением нового главы Амкомлиба, мало интересовавшегося делами эмиграции, и, в конечном счете, угасанием освободительного дела в связи со сдвигами в Холодной войне.

Болезненность разрыва Амкомлиба с эмигрантами проистекала из повестки дня его членов — антикоммунистических активистов, чья убежденность в том, что эмигранты могут бросить вызов советскому государству, сохранялась даже тогда, когда обстоятельства и, возможно, здравый смысл диктовали новый подход. Вера членов Амкомлиба в эмигрантский центр и возможность существования русского радио носила доктринерский характер, который имел определенное сходство с мышлением антикоммунистических эмигрантов, с которыми они взаимодействовали. Пример этой общности проявился в 1958 году, когда ветеран Амкомлиба Исаак Дон Левин (Isaac Don Levine) написал разгромный отчет о русских передачах радио, обвинив их в превращении вещателя, «задуманного как голос воинствующего антикоммунизма», в «эффективный придаток [советского] Голоса Москвы». В течение 1950-х годов антикоммунистические позиции как членов Амкомлиба, так и русских эмигрантов были притуплены более трезвой внешней политикой США, которая сама стала продуктом все более стабилизировавшейся биполярности в Холодной войне в Европе.

Политический курс Амкомлиба ставит под сомнение общепринятые представления о роли ЦРУ в психологической войне времен Холодной войны. Как отмечалось выше, существующие англоязычные отчеты, как правило, подчеркивают искусные стратегии «Радио Освобождение» по противодействию советской власти, а также гармоничное сотрудничество между Американским комитетом и ЦРУ. Более подходящей является перспектива, предложенная недавней литературой о роли сетей и гражданского общества в политической войне США. ЦРУ во время Холодной войны часто действовало через подставные организации, такие как Амкомлиб. Такая схема обеспечивала Управлению возможность правдоподобного отрицания причастности и создавала привлекательное прикрытие в виде общественной поддержки поддерживаемых им программ. Как предположил Лоуэлл Шварц (Lowell Schwartz), ЦРУ в своем обращении с подставными операциями действовало скорее как благотворительный фонд, а не как разведывательное управление, распределяя деньги на то, что оно считало достойным делом, при осуществлении довольно слабого надзора. Предсказуемым результатом такого косвенного подхода к психологической войне стало то, что фронты, как правило, действовали вполне самостоятельно, преследуя свои идеологические цели без строгого контроля сверху. Сопротивление Амкомлиба отказу от проэмигрантской линии перед лицом давления со стороны Вашингтона служит иллюстрацией влияния, которым обладали подставные структуры ЦРУ, в данном случае — антикоммунистические активисты и интеллектуалы, выступавшие за освобождение России.

Эмигрантский проект Амкомлиба, правда, в конечном итоге был дискредитирован. Однако это не исчерпало значимости русских эмигрантов для продвижения американских интересов в Холодной войне. Хотя планы создания комитета по освобождению России за рубежом оказались химерическими, изгнанные антикоммунисты, включая некоторых участников Амкомлиба (Amcomlib), заняли роли в более секретных проектах ЦРУ (CIA) против советского блока. Развитие тайного оперативного фронта в Германии принесло как новые возможности, так и новые опасности для русских антикоммунистов, равно как и для их американских покровителей.

ЧАСТЬ III

ОПЕРАТИВНЫЙ ФРОНТ ЦРУ

7

От революции к провокации

НТС и секретные операции ЦРУ

В декабре 1950 года В. М. Байдалаков (V. M. Baidalakov) представил доклад Совету Народно-трудового союза (NTS) в Германии. Он представил своим соратникам по эмиграции блестящий отчет о ходе борьбы НТС против коммунизма на советской земле. Влияние НТС в СССР растет, объяснял он; после знакомства с его идеями через радио или печатную пропаганду советские граждане стихийно присоединяются («самоприемом») к организации. Тем временем НТС создает в СССР сеть более структурированных ячеек, которую он назвал «Каркас», которая будет проводить пропагандистские операции и в конечном итоге послужит «детонатором» для восстания против советского режима.

Утверждения Байдалакова о существовании подпольных ячеек НТС в СССР стали лейтмотивом в последующие годы, когда возглавляемая им организация проводила секретные операции для ЦРУ и британской МИ-6 (MI6). Однако отчет лидера НТС о подвигах организации на родине был поразительно вводящим в заблуждение. Вопреки утверждениям Байдалакова, в начале 1950-х годов организация практически не имела присутствия в СССР и лишь ограниченные возможности для работы в Восточной Германии. Хвастовство Байдалакова принадлежало к традиции НТС использовать позерство и дезинформацию о своих возможностях как стратегию для укрепления репутации в эмиграции и получения с трудом добытых субсидий от иностранных разведок.

Разрыв между утверждениями и реальностью имеет решающее значение для понимания деятельности НТС на тайном оперативном фронте в начале Холодной войны. Вливание денег ЦРУ и оперативных возможностей не помогло НТС построить ту подпольную сеть на советской почве, которую провозглашал Байдалаков. В частности, «Каркас», который на самом деле был кодовым названием операции ЦРУ по заброске агентов союза в СССР, обернулся полным провалом, так как сменявшие друг друга волны сброшенных с самолетов агентов захватывались советскими службами безопасности. Ситуация усугублялась тем, что НТС погрузился во внутренний хаос: солидаристы разделились по поколенческому и идеологическому признакам на фоне массовых опасений внутреннего предательства.

Дистанция между притязаниями и достижениями НТС имела парадоксальный результат. ЦРУ отреагировало на разочаровывающие результаты своих операций с НТС, переосмыслив использование русской организации в качестве инструмента психологической войны. Парадоксально, но новая стратегия ЦРУ взяла на вооружение тот самый блеф и хвастовство, которыми обычно занимались лидеры НТС, такие как Байдалаков. В рамках новой схемы ЦРУ пыталось раздуть репутацию НТС и его предполагаемых революционных подвигов как средства перевода советского правительства в оборонительную позицию и провоцирования его на дорогостоящие ответные меры. В сложившейся ситуации НТС стал играть в Холодной войне роль мифа, образа могущественной антисоветской русской организации, который имел мало общего с реальностью.

Подрывные приключения

Решение ЦРУ поддержать НТС вряд ли было неизбежным. Организации никогда полностью не доверяли в разведывательных кругах. В 1946 году агент Управления стратегических служб (SSU), непосредственного предшественника ЦРУ, утверждал, что советские агенты в некоторой степени проникли в НТС и даже осуществляют над ним «определенный контроль». Мышление ЦРУ резко изменилось в 1949–1950 годах в контексте обострения Холодной войны, ознаменованного победой коммунистов в Китае, первыми советскими ядерными испытаниями, а затем началом Корейской войны. Учитывая, что война потенциально была не за горами, администрация Трумэна, и особенно Пентагон и командующие в Европе, настаивали на улучшении крайне ограниченных разведданных ЦРУ по СССР и создании планов диверсий на случай войны. И несмотря на свою неоднозначную репутацию, НТС казался способным предоставить редкий ресурс: советских эмигрантов, готовых выполнять нелегальные агентурные миссии в СССР. По этим причинам ЦРУ согласилось в 1951 году финансировать проект НТС (носивший криптоним AEROSOL, позже измененный на AESAURUS), который включал несколько инициатив: пропагандистскую деятельность, направленную на поощрение дезертирства в советских войсках в оккупированных Германии и Австрии, создание антисоветской радиостанции и — что представляло первостепенный интерес для американцев — «Операцию Каркас», в ходе которой агенты забрасывались непосредственно на советскую территорию.

Американский опыт поддержки НТС с самого начала был конфликтным. Возможно, недоверие было ожидаемым между оперативниками разведки новой демократической сверхдержавы и эмигрантами, связанными с крайне правым идеологическим движением. Более того, солидаристы боролись за максимизацию финансирования ЦРУ при минимизации внешнего контроля — или, как прямо выразился один из сотрудников Управления, за то, чтобы «поиметь с нас все, что только можно». Тем временем возник спор по поводу предполагаемого использования агентов «Каркаса» на советской земле. Считая себя революционерами, лидеры НТС отказывались позволять своим членам заниматься тем, что они считали унизительным делом традиционного сбора разведданных. Напротив, ЦРУ скептически относилось к намерению НТС использовать заброшенных агентов для создания революционных ячеек в СССР. Официальные лица ЦРУ не верили, что НТС в ближайшее время будет представлять серьезную угрозу советской власти. Если агенты «Каркаса» начнут «кампанию по распространению листовок», рассуждали американцы, они будут немедленно схвачены. В конце концов был достигнут компромисс: агентам было поручено сосредоточиться на легализации в СССР и сборе «оперативной разведывательной информации», воздерживаясь от революционной агитации до появления более благоприятной политической обстановки.

Что же дали операции ЦРУ-НТС? Оценка результатов AESAURUS осложняется нечестными отчетами НТС о собственной деятельности — то, что один осведомленный наблюдатель, Рышард Врага (Ryszard Wraga), назвал преднамеренной «кампанией по дезинформации», проводимой против своих иностранных покровителей. Самой болезненной фабрикацией НТС была «молекулярная теория» революции, обнародованная В. Д. Поремским (V. D. Poremskii) в 1949 году, согласно которой центр НТС за рубежом создавал в отечестве революционные «молекулы» из двух-трех человек, чьей единственной связью с зарубежным центром было бы потребление «односторонних коммуникаций». Защищенные от обнаружения советским государством, молекулы были бы готовы поднять восстание в подходящий момент. Конечно, «молекулярная теория» была обманом, так как она подразумевала, что влияние НТС в СССР было по своей сути невидимым и непроверяемым.

Напротив, неэффективные и трагические результаты операций по заброске «Каркас» были достаточно очевидны. 27 мая 1953 года советская пресса объявила о поимке, суде за шпионаж и казни четырех русских эмигрантов, которые десантировались на советскую Украину с самолетов без опознавательных знаков. Эти четверо были агентами «Каркаса», и они были обнаружены вскоре после приземления благодаря неуказанным «мерам, принятым Министерством внутренних дел». В довершение всего Советы представили «откровенное разоблачение» всей операции «Каркас», изобилующее подробностями вербовки и подготовки агентов, а также именами их американских инструкторов и кураторов. (Неловкость, вызванная этими разоблачениями, была смягчена американской прессой, которая с недоверием отреагировала на правдивые советские утверждения о том, что эти и другие захваченные парашютисты на самом деле были американскими агентами.) В последующие годы советская пропагандистская машина периодически «выводила на поверхность» новых заброшенных ЦРУ агентов НТС, в результате чего Управление постепенно осознало, что все агенты «Каркаса», поддерживавшие радиосвязь из СССР, были схвачены и «перевербованы» советами для игры против них. Пытаясь извлечь хоть какую-то минимальную пользу из проекта, американцы вели длительные радиоигры с этими перевербованными агентами, которые не имели иной цели, кроме возможности вблизи изучить методы советской внешней разведки.

ЦРУ затруднялось объяснить провал операции «Каркас». Расследования после первой поимки агентов предполагали, что низколетящие самолеты были замечены при входе в советское воздушное пространство, но не могли исключить возможность «внутреннего предательства». Оглядываясь назад, последний сценарий кажется почти наверняка верным. Как еще могли быть схвачены практически в одночасье все восемь агентов, отправленных в рамках «цикла» операций, включая тех, чью поимку рекламировало советское правительство? Возможность того, что операции были выданы Москве британским супершпионом Кимом Филби (Kim Philby) — как это случилось со многими подобными операциями ЦРУ по заброске в советский блок — кажется маловероятной, так как в 1951 году он уже находился под подозрением в предательстве. Вместо этого более вероятным сценарием является то, что советская контрразведка проникла в операцию со стороны эмиграции.

Нет сомнений в том, что советская разведка внедрилась в НТС, так же как они внедрились во власовские организации, обсуждавшиеся в главе 2. В середине 1953 года, вскоре после того, как была схвачена первая группа агентов «Каркаса», ЦРУ раскрыло советского «крота» в руководстве НТС, который был осужден военным судом США за государственную измену. В 1948 году капитан Советской Армии Никита Хорунжий (Nikita Khorunzhii) бежал из восточной зоны Германии с немецкой невестой. Вскоре после этого советская разведка завербовала его, угрожая родственникам его новой жены, а также семье, которую он оставил в России. Получив приказ внедриться в НТС, Хорунжий, взявший имя Георг Мюллер (Georg Müller), быстро завоевал доверие его лидеров и получил назначение инструктором в его «кадровую школу» — партийное учебное заведение в Бад-Хомбурге, которое направляло членов союза в ЦРУ для вербовки в качестве агентов. Хотя остается неясным, был ли Хорунжий-Мюллер в состоянии предать операции «Каркас» целиком, он предоставил подробную информацию о кандидатах в агенты и инструкторах кадровой школы. По всей видимости, показания Хорунжего привели к выявлению еще двух советских агентов в школе, что позволяет предположить, что советское проникновение в комплекс ЦРУ-НТС было обширным.

Разоблачение Хорунжего другим агентом имело бурные последствия для сотрудничества ЦРУ и НТС. Наряду с широко разрекламированной поимкой агентов, доказательства того, что кадровая школа была скомпрометирована, заставили ЦРУ провести длительную серию проверок безопасности, что отложило подготовку будущих агентов НТС для операций «Каркас». Более того, дело Хорунжего вызвало подозрения в измене внутри НТС — организации, которая и так скатывалась во внутренние раздоры.

Раскол солидаристов (The Solidarists Divided)

Скрытые операции ЦРУ и НТС способствовали внутреннему кризису, назревавшему в НТС. Начиная с конца 1940-х годов группы членов НТС в разных странах высказывали оппозицию тому, что они считали авторитаризмом, отсутствием идеологической приверженности и сомнительной лояльностью руководства Союза. В 1955 году этот внутренний разлад достиг апогея, когда Байдалаков, возглавлявший НТС с 1930-х годов, перешел на сторону оппозиции. После неудачи созыва съезда всего НТС для возвращения контроля над правящим Исполнительным бюро, Байдалаков покинул организацию, чтобы сформировать отколовшийся Российский национально-трудовой союз (РНТС). Этот внутренний раскол нанес серьезный удар по НТС, оттолкнув часть его самых преданных кадров и запятнав его имидж в русской диаспоре.

Как и большинство конфликтов в эмиграции, внутренняя битва в НТС 1950-х годов имела идеологическую, поколенческую и личную составляющие. Согласно тому, как борьба обычно формулировалась в то время, группа «прагматиков» (deloviki), контролировавшая руководящие органы Союза — и в конечном итоге одержавшая победу в 1955 году — стремилась проводить революционную деятельность против СССР, в то время как оппозиционный лагерь «духовников» (dukhovniki) сосредоточился на идеологической подготовке и культурной работе в эмиграции. Доминирующую «прагматичную» фракцию НТС возглавлял Е. Р. Островский-Романов (E. R. Ostrovskii-Romanov), эмигрант второй волны из Днепропетровска, работавший в пронацистской газете «Новое слово» в Берлине. После войны Романов стал редактором главного издания Союза «Посев» и руководителем Оперативного штаба Союза — комитета, контролировавшего секретную или «оперативную» работу. Пользуясь влиянием и контролем над финансами, которые давали эти две должности, Романов укрепил свою личную власть в НТС, постепенно переигрывая Байдалакова, номинального главу организации.

Романов использовал свою роль фактического лидера, чтобы подтолкнуть Союз к осуществлению революции в России — линии, в которой упор делался на подпольную работу на «фронте» в Германии, а не на многочисленные другие отделения НТС по всему миру. Романов спорным образом направил НТС и «Посев» на производство пропагандистских материалов, предназначенных для советской аудитории. Например, идеологические заявления «Посева» отходили от традиций Союза, принижая приверженность организации православному христианству и заявляя, что советские элиты — включая сотрудников спецслужб — окажутся верными слугами постсоветской России и, следовательно, могут стать членами НТС уже в настоящем.

«Духовники» рассматривали якобы «прагматичный» курс послевоенного НТС) как отказ от идеологических целей организации. В резком контрасте с группой Романова, они были привержены солидаризму как всеобъемлющему мировоззрению, утверждая, что только серьезные идеи могут победить большевизм и обеспечить сплоченность и моральный авторитет самого Союза. Как говорилось в письме солидаристов из Гамбурга 1947 года, стремление руководства к революции любой ценой и принцип, согласно которому НТС «существует только для организации борьбы», неумолимо вели к «перерождению самой сути Союза» в сторону «бюрократии и принуждения», «партийности и демагогии». К началу 1950-х годов многие солидаристы решили, что Романов стремится ни к чему иному, как к построению «большевизма под другим знаком». Пытаясь объяснить нынешний кризис НТС, «духовники», многие из которых принадлежали к старой эмиграции, указывали на смену поколений: Союз совершил ошибку, приняв во время войны большое количество советских граждан, «засорив свои ряды элементом, чуждым по духу». Романов и его союзники-эмигранты второй волны казались им фундаментально советскими по своей культуре и взглядам. Когда Романов в 1952 году обратился к аудитории НТС со словом «товарищи», группа видных солидаристов в Нью-Йорке написала в штаб-квартиру во Франкфурте, спрашивая, остается ли «Посев» всё еще «нашим».

Уже знакомая тенденция волн эмиграции нести разные мировоззрения не была единственной или даже основной причиной внутреннего кризиса НТС. Аккуратное деление солидаристов на «деловиков» и «духовников» или на эмигрантов второй и первой волн вводит в заблуждение; некоторые противники Романова были вовлечены в секретную работу, а некоторые принадлежали ко второй волне. Сам термин «духовники» представлял собой попытку лидеров Союза дискредитировать своих оппонентов как неэффективных эмигрантских интеллектуалов, не заинтересованных в революции. На самом деле, более важным контекстом раскола НТС была разведывательная война, в которую была вовлечена организация. Решающей основой власти Романова — в частности, причиной того, что штатные активисты НТС в Германии сплотились вокруг него — было его положение в Оперативном штабе, который проводил секретные операции для ЦРУ и британской Ми-6 (MI6).

Как ни парадоксально, ЦРУ подготовило почву для фракционной войны внутри спонсируемой им организации. Безусловно, предоставление небольшой группе людей, в данном случае вызывающему разногласия Романову и его соратникам, исключительного права на поддержание связей с Управлением имело оперативный смысл. Сомнительно, могло ли ЦРУ строить свои отношения с НТС каким-либо иным образом, учитывая общее подозрение, которое многие солидаристы питали к работе со спецслужбами. Например, в письме Байдалакову от нескольких оппозиционеров в 1954 году содержался призыв обеспечить «независимость НТС от иностранных факторов» путем подчинения Оперативного штаба «общественному мнению» Союза — требование, которое, в случае его реализации, сделало бы дальнейшую поддержку организации со стороны США невозможной.

Даже если у ЦРУ не было других вариантов действий, его способ взаимодействия с НТС усугубил внутренние проблемы Союза. Прежде всего, ограничив свою поддержку НТС небольшой группой оплачиваемых лидеров во Франкфурте, ЦРУ вызвало взаимные обвинения среди зачастую бедных рядовых членов организации, занимавшихся полупубличной деятельностью в диаспоре. Ситуацию усугубляло то, что Романов и его союзники — возможно, действуя по инструкциям ЦРУ — воздвигли стену секретности вокруг Оперативного штаба НТС, скрывая его бюджет даже от высокопоставленных лидеров-солидаристов. Все это создавало впечатление, что лидеры НТС во Франкфурте были властолюбивыми и циничными бюрократами, относящимися к рядовым членам Союза с презрением.

Роль ЦРУ в расколе НТС была косвенной и, вероятно, непреднамеренной, о чем свидетельствуют действия Управления во время раскола 1955 года. Когда оппозиция отделилась от материнской организации и сформировала РНТС, ЦРУ в течение некоторого времени финансировало обе группировки — это было хеджирование рисков, которое, возможно, демонстрировало подлинное замешательство Управления относительно политической лояльности обеих сторон в этом мутном эмигрантском споре.

Напротив, роль Советского Союза в выведении НТС из строя была более прямой и преднамеренной. Без сомнения, советская контрразведка не только приветствовала, но и активно работала над тем, чтобы вызвать ожесточенный «развод» внутри НТС. Следуя тактике, обсуждавшейся во 2-й главе применительно к власовцам, советская контрразведка боролась с НТС, способствуя его внутреннему «разложению» (razlozhenie) путем разжигания «недоверия и взаимных обвинений» в его рядах.

Хотя многие источники остаются засекреченными, можно реконструировать общие контуры советских усилий по подрыву НТС. Разоблачая сорванные ими операции «Каркас», советская контрразведка достигала сразу нескольких целей: разжигание подозрений в отношении руководства НТС среди его членов, дискредитация Союза в глазах его покровителей из ЦРУ и, что, возможно, самое важное, посев сомнений в способности американской разведки действовать на советской земле. Без сомнения, неудача с «Каркасом» нанесла удар по общему моральному духу НТС и особенно по его резерву идеалистически настроенных молодых кадров, готовых рисковать жизнью ради общего дела. Еще до этой неудачи страх перед незыблемостью советской власти означал, что был лишь «ничтожный процент» солидаристов, готовых добровольно пойти на секретную работу, о чем сообщала из Брюсселя в 1948 году активистка НТС Ариадна Евгеньевна Ширинкина (Ariadna Evgen’evna Shirinkina). Призрак советского проникновения при срыве «Каркаса» умножил такие сомнения и опасения и тем самым еще больше сократил число добровольцев для секретной работы. Как ни странно, разоблачение Хорунжего — на первый взгляд победа ЦРУ — послужило той же цели создания недоверия в НТС.

Реакция руководства НТС на широко освещаемые неудачи на оперативном фронте только усилила подозрения в рядах организации. Официальная линия лидеров заключалась в том, что присутствие НТС в России растет и революция близка, а любые сомнения в адрес руководства гневно отвергались как игра на руку врагам НТС. Более того, утверждалось, что разоблачение советских «кротов» в организации является «нормальным следствием роста и значимости деятельности Союза». Вынужденные примирять заявления руководства о фактической непогрешимости с доказательствами провалов Союза и его уязвимости для инфильтрации, некоторые солидаристы решили, что всё здание вдохновленного НТС подполья в России является «вымыслом» и, возможно, советской провокацией.

Последовал лихорадочный поиск врагов внутри НТС. Как внутренние оппозиционеры НТС, так и сторонние наблюдатели утверждали, что высокопоставленные советские агенты-провокаторы сыграли роль в создании кризиса НТС и последующего раскола. Недавно отставной чиновник Комитета государственной безопасности (КГБ) заявил, что Георгий Сергеевич Околович (Georgii Sergeevich Okolovich), бывший агент Абвера (Abwehr), возглавлявший Оперативный штаб НТС и бывший солидаристом, которому американцы доверяли больше всего, находился под советским контролем. Согласно этой теории, Околович был схвачен и перевербован советами во время секретной миссии НТС в СССР в 1930-х годах. Среди диссидентов НТС того времени подозрение часто падало на Романова, чье таинственное происхождение, решительное завоевание власти и кажущееся принятие советского политического языка казались специально созданными для того, чтобы вызвать раздоры в НТС. Другим вероятным кандидатом на роль врага внутри был близкий соратник Романова Николай Николаевич Рутыч-Рутченко (Nikolai Nikolaevich Rutych-Rutchenko), эмигрант второй волны, которого широко обвиняли в совершении военных преступлений во время работы в нацистской СД (SD) (Служба безопасности рейхсфюрера СС) на оккупированной советской территории. Согласно одной из теорий, Рутченко был советским агентом, который перешел линию фронта, чтобы продолжить долгосрочную миссию на Западе в 1940 году. Подозрения в отношении Рутченко сохранялись десятилетиями. Когда в книге 1973 года упоминались обвинения в его верности Советам, Рутченко, очевидно, был достаточно обеспокоен, чтобы написать своему старому соратнику Романову и заявить о своей невиновности.

Пока соответствующие архивные источники КГБ остаются недоступными, невозможно доказать или отвергнуть утверждения о проникновении советских агентов на высшем уровне, охватившем НТС. С одной стороны, контрразведывательное расследование ЦРУ после дела Хорунжего не выявило советских агентов, а оппозиционеры, подозревавшие нечестную игру в НТС, не смогли предоставить веских доказательств на этот счет. В более широком смысле, обвинения против Романова, Рутченко и других были запутаны в паутине слухов и взаимных обвинений, которые сопровождали кризис НТС — и которые советская контрразведка стремилась углубить. С другой стороны, обвинения в предательстве, всплывшие во время борьбы за лидерство в НТС, нельзя исключать. Поразительно, что некоторые бывшие кадры Оперативного штаба — люди, имевшие беспрецедентный доступ к внутренним секретам НТС — остались убеждены в сомнительных делах в штаб-квартире Союза во Франкфурте. Один оперативник, ставший раскольником, писал коллеге, что он убежден: «какая-то третья сила», отличная от Исполнительного бюро НТС или «наших западных друзей» [читай: ЦРУ и Ми-6], «руководила нашей работой». Он не мог предоставить доказательств причастности СССР, но считал, что неоднократные провалы операций НТС и их влияние на снижение морального духа в НТС были достаточным доказательством. Возможно, к счастью для группы Романова, такие обвинения так и не получили возможности пройти публичную проверку. ЦРУ наложило запрет на обсуждение сотрудничества ЦРУ и НТС, не позволяя оппозиционерам выходить за рамки туманных намеков на «враждебные элементы» внутри организации.

Ситуация осложнялась тем, что позиция ЦРУ относительно возможности советского проникновения в НТС была более противоречивой, чем предполагала его явная поддержка группы Романова. Сотрудники ЦРУ, взаимодействовавшие с НТС, предполагали, что организация в какой-то степени инфильтрирована советской разведкой. «Теоретически», — признал в 1952 году сотрудник отдела Советской России (SR Division) ЦРУ в Германии, — «НТС может быть пронизан сверху донизу». Управление основывало эту пессимистическую оценку на плохих методах обеспечения безопасности в НТС, включая отсутствие строгих процедур проверки кадров и использование обычной почты для передачи оперативных секретов. Протоколы обсуждений на высшем уровне в Союзе показывают его уязвимость для внешнего проникновения. Еще в мае 1954 года у НТС не было регулярного механизма для расследования сообщений о советском проникновении в его ряды, возможно, потому, что никому не доверяли настолько, чтобы контролировать такой процесс. Без сомнения, слабость внутренней безопасности НТС отражала его природу как идеологического движения, так же как и в других эмигрантских организациях, обсуждавшихся во 2-й главе. Будучи «небольшой группой почти нищих и зачастую довольно некомпетентных фанатиков», как охарактеризовал их в 1954 году один из кураторов из ЦРУ, члены НТС могли оценивать свои собственные кадры только по ненадежным критериям идеологической правильности и эмигрантских социальных связей. В свете присущей ему слабости в вопросах безопасности, НТС был явно уязвим для советского проникновения.

Многочисленные известные случаи советского проникновения демонстрируют масштаб слабостей НТС и указывают на степень, в которой он мог быть скомпрометирован. Дело Хорунжего показало легкость, с которой советский агент, внедренный извне, мог войти в круги руководства НТС — и, согласно одному источнику, Хорунжий был обязан своим продвижением не кому иному, как главе Оперативного штаба Околовичу. Также хорошо задокументировано дело Дарко Чирковича (Darko Čirkovič), перемещенного лица из Югославии, которого судил военный суд США в Германии за шпионаж в пользу Советов. Чиркович, чья дружба с лидерами НТС зародилась еще в межвоенном Белграде, в начале 1952 года получил от своего советского куратора задание войти в руководство Союза. Хотя Чирковичу, вероятно, не удалось получить доступ к секретным операциям НТС, как это сделал Хорунжий, серб поддерживал тесные отношения с его лидерами, находясь под советским контролем. Еще более изобличающим фактом стало то, что на суде выяснилось: лидер НТС Поремский (Poremskii) просил о сверхсекретной встрече с Чирковичем после того, как последний признался, что вступил в контакт с советской разведкой. Предполагая, что Поремский сам не был советским агентом, единственным логичным объяснением является то, что он считал Чирковича настоящим или потенциальным двойным агентом — предположение, подчеркивающее безрассудство НТС в вопросах разведки.

Возможно, столь же важным, как и послужной список проникновения Советов в НТС, было широко распространенное восприятие того, что они это сделали. Комментируя послевоенные разведывательные действия против НТС, архивист КГБ и более поздний перебежчик Василий Митрохин (Vasilii Mitrokhin) сообщал, что советские «активные меры» против Союза были призваны «внушить мысль о том, что вся деятельность НТС находится под контролем КГБ». Одним из каналов для инсинуаций о существовании предательства в НТС были советские агенты в эмигрантской среде. Например, фашист и, вероятно, советский шпион Е. Н. Артсюк (E. N. Artsiuk), обсуждавшийся во 2-й главе, использовал страницы «Набата», органа своего Российского национально-народного государственного движения, чтобы нападать на НТС как на «подставную лошадку» советской власти. Артсюк стремился влиять и на западную прессу. В 1954 году немецкий журнал Deutsche Illustrierte опубликовал серию статей, в которых использовались выборочные и вводящие в заблуждение заявления о захвате агентов «Каркаса», а также о делах Хорунжего и Чирковича, чтобы обвинить НТС в массе в работе на Советы. Когда солидаристы расследовали этот вопрос, они обнаружили, что источником статьи было «Русское информационное бюро» Артсюка, «подставная» организация, вероятно, находившаяся под контролем советской разведки. Такие изощренные инструменты инсинуаций подрывали НТС, усиливая его внешнюю изоляцию и разрушая солидарность внутри него. Как показал Пол Робинсон (Paul Robinson) на примере изгнанной Белой армии, советская внешняя разведка создала в НТС атмосферу паранойи, в которой становилось «всё труднее доверять кому-либо еще» и в которой любая неудача «неизменно приписывалась советским провокаторам».

От революции к «богеизму» Холодной войны

Беспощадно лживый, связанный с фашизмом и коллаборационизмом и в некоторой степени пронизанный советскими агентами — трудно представить менее желательного клиента для американской разведки в период Холодной войны, чем НТС. Поразительно, однако, что ЦРУ продолжало поддерживать эту организацию, несомненно, в различных формах, на протяжении всей Холодной войны. Поддержка НТС со стороны ЦРУ выглядит еще более необъяснимой в свете других событий того времени. Британская разведка после войны проводила собственные шпионские операции НТС, пытаясь установить присутствие в СССР путем вербовки советских официальных лиц за рубежом. Однако Ми-6 (MI6) свернула свое участие в организации в 1954 году после протестов советских дипломатов по поводу деятельности организации. Два года спустя британцы полностью разорвали связи с НТС — результат паттерна, к сожалению, слишком знакомого американцам: агенты организации попадали под советский контроль или оказывались провокаторами с самого начала.

Тем не менее, у ЦРУ было четкое обоснование для продолжения поддержки НТС. В какой-то степени оно отказывалось прекращать связи с НТС, потому что это было бы признанием поражения от рук советского врага, как заявил глава отдела Советской России (SR Division) в конце 1954 года. Однако в доводах ЦРУ было нечто большее, чем просто гордость или институциональная инерция. Союз оказался в некотором роде полезен для ЦРУ в середине 1950-х годов, даже если эта польза была гораздо скромнее, чем изначально предполагали сотрудники Управления. Хотя НТС был дискредитирован как инструмент шпионажа и активного подрыва на советской земле, он обещал стать эффективным инструментом политической войны, особенно для того, что в одном документе ЦРУ называлось «открытым шоу в Германии».

Новый подход ЦРУ к НТС сформировался в период, когда Союз подвергся драконовским мерам со стороны Советов, направленным на его дезорганизацию. В середине 1953 года постсталинское советское руководство приняло агрессивную стратегию атак на антисоветские эмигрантские группы, частью которой стало инициирование диверсионных операций и «актов террора» против лидеров организаций. («Негласное соглашение между западными и советскими разведывательными организациями» не похищать и не убивать своих сотрудников не распространялось на эмигрантов, которые действовали без официального прикрытия). Две такие операции, направленные против НТС, оказались решающими в эволюции сотрудничества ЦРУ и НТС.

13 апреля 1954 года А. Р. Трушнович (Trushnovich), руководитель операций НТС в Берлине, был заманен в ловушку восточногерманским двойным агентом в жилом доме в западном секторе города, похищен и увезен на Восток. После того как восточногерманское радио передало заявление, приписываемое Трушновичу, в котором тот объявлял, что переходит на советскую сторону по собственной воле, о нем больше ничего не было слышно. В 1990-х годах преемник КГБ заявил, что похитители, стремившиеся переправить Трушновича на Восток в рамках инсценированного дефекторства, случайно убили его.

Всего через несколько дней НТС снова попал в международные заголовки. В феврале 1954 года капитан госбезопасности Николай Евгеньевич Хохлов (Nikolai Evgen’evich Khokhlov) прибыл во Франкфурт вместе с двумя восточногерманскими агентами с приказом убить руководителя НТС Околовича (см. Рисунок 7.1). Согласно версии событий ЦРУ, Хохлов явился в квартиру Околовича и признался: «Георгий Сергеевич, я пришел к вам из Москвы. Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза приказал мне организовать ваше убийство». После этого Хохлов сдался американским властям в обмен на обещание, что они попытаются спасти его жену и ребенка из СССР. В ходе последовавшей за этим шумной пресс-конференции ЦРУ представило Хохлова и продемонстрировало его экзотическое оружие для убийства: бесшумные пистолеты, замаскированные под пачки сигарет и стреляющие отравленными пулями.

Хотя похищение Трушновича и заговор против Околовича продемонстрировали крайнюю уязвимость НТС перед советской агрессией, эти события стали пиар-триумфом для Союза. Случаи с Трушновичем и Хохловым предоставили неопровержимые доказательства того, что Москва воспринимает НТС как смертельную угрозу, тем самым подтверждая заявления организации о ее значимости. ЦРУ с энтузиазмом ухватилось за эти инциденты, чтобы представить НТС «главным врагом Кремля» в глазах мировой общественности. С этой точки зрения, даже если НТС не мог совершить революцию в России, он мог служить мощным символом сопротивления в глобальной войне идей. Как позже отмечали сотрудники ЦРУ, организация стала «пугалом» (bogeyman) Холодной войны, которое Москва сама помогала создавать своими неуклюжими попытками насильственного подавления.

Этот сдвиг в сторону пропаганды и политического театра ознаменовал новую фазу в отношениях ЦРУ и НТС. Оперативный штаб продолжал существовать, и заброски агентов продолжались еще некоторое время, но фокус внимания Управления все больше смещался на поддержку медийных ресурсов Союза. Радиостанция «Свободная Россия», вещавшая из фургонов в Западной Германии на советские войска в Восточной зоне, стала ключевым элементом этой стратегии. Несмотря на то что эффективность таких передач была сомнительной, а советские глушилки часто делали их неслышными, само существование станции служило целям ЦРУ по поддержанию психологического давления на советский режим и демонстрации поддержки «свободных россиян» Западом.

Внутренний раскол 1955 года, таким образом, произошел в тот момент, когда НТС окончательно превратился из военизированной революционной организации, какой он стремился быть в 1940-х годах, в субсидируемый государством инструмент западной психологической войны. Группа Романова победила в этой борьбе не потому, что ее идеи были более глубокими, а потому, что она контролировала доступ к американским ресурсам и была готова играть ту роль, которую ЦРУ отвело Союзу в архитектуре Холодной войны. Для «духовников» и Байдалакова это стало концом того НТС, который они создавали: независимого движения, ведомого идеей национального возрождения, а не интересами иностранных разведок. Хохлов драматично предстал на пороге своей предполагаемой жертвы, подробно изложил свою миссию и, после того как Околович объяснил, что он «желает обсудить это дело с американскими и британскими друзьями», перебежал на американскую сторону.

Американские официальные лица сначала сомневались в личности Хохлова, но вскоре убедились, что он не находится под советским контролем. После неудачной операции, направленной на вербовку начальника Хохлова в Германии, ЦРУ вывело своего высокопоставленного перебежчика на публику в апреле 1954 года, рассказав о его брошенной миссии и продемонстрировав всему миру на пресс-конференции в Бонне его экзотическое орудие убийства — портсигар, стреляющий пулями, начиненными цианистым калием.

Лидеры НТС рассматривали как дезертирство Хохлова, так и похищение Трушновича — что любопытно во втором случае, учитывая потерю их товарища — как политические победы. Выступая на Совете НТС, Поремский взял триумфальный тон, заявив, что дезертирство Хохлова и похищение Трушновича продемонстрировали, что НТС создает «революционную ситуацию в России» и заставил советский режим перейти к обороне. Невозможно узнать, действительно ли Поремский верил в свое собственное фантастическое утверждение о том, что «революционная ситуация» близка, хотя тот факт, что он выступал за закрытыми дверями перед лидерами НТС, предполагает, что он не просто занимался публичным хвастовством, обычным для солидаристов.

Как ни странно это звучало, оптимизм Поремского в отношении перспектив НТС имел определенную логику. Два шпионских скандала вывели НТС в центр международного внимания, реализовав давнюю цель организации — завоевание массового общественного мнения на Западе. Как хвастался лидер НТС А. Н. Артемов (A. N. Artemov): «Раньше мы бегали за каждым журналистом, а теперь они нам надоели». Более того, внимание в международных заголовках, казалось, обеспечило НТС новые институциональные точки опоры в мире холодной войны. В изложении Поремского попытки Советов подорвать НТС послужили своего рода его «признанием», так что его лидеры теперь могли убедительно претендовать на роль «представителей борющегося русского народа» в международном контексте. Иностранные правительства теперь щедро одаривали Союз вниманием, объяснял Поремский. Вновь суверенные власти Западной Германии, которые занимали амбивалентную позицию по отношению к НТС и иногда препятствовали его деятельности, теперь заняли позицию на большее сотрудничество, в то время как велись переговоры с Тайванем и Южной Кореей об открытии новых путей для связи с СССР на Востоке. Как понимали солидаристы, то, что они стали мишенью советской разведки, повысило международную репутацию НТС так, как не могли бы сделать скудные результаты его борьбы с советским государством. Фактически, Поремский высказал аналогичную идею в 1952 году, когда заявил, что, поскольку НТС находится «в фокусе мировых событий», «миф о нас превосходит наше объективное значение».

Дела Хохлова и Трушновича также повысили мнение ЦРУ об их эмигрантском активе, помогая компенсировать разочарование от операции «Каркас». С дезертирством Хохлова Управление, наконец, увидело ощутимую выгоду от своей поддержки НТС. По одной из версий, разведывательный «улов» ЦРУ от дезертирства Хохлова включал ценную информацию о сверхсекретной сфере советских специальных операций, разоблачение неназванного советского шпиона в НТС и переход друга Хохлова, также работавшего во внешней разведке, на Запад. Более того, ЦРУ видело в советских репрессиях доказательство ценности НТС. В меморандуме об операциях НТС от декабря 1954 года отдел СР (SR Division) ЦРУ подчеркивал, что попытка убийства Околовича подтвердила «желание Советов парализовать операции НТС в СССР». Кроме того, в документе говорилось, что «самые последние перебежчики из МВД» — группа, в которую входил и сам Хохлов, — «все независимо подтвердили, что советское правительство считает НТС одной из самых опасных эмигрантских антисоветских организаций». Повторяя аргумент, регулярно выдвигаемый эмигрантами, официальные лица ЦРУ решили, что солидаристы, должно быть, все делают правильно, если вызывают гнев Советов.

ЦРУ развило это прочтение событий, развернув тщательно продуманные кампании психологической войны вокруг дел Хохлова и Трушновича. В пропаганде на Западе и в передачах для советских слушателей через «Голос Америки» и «Радио Освобождение» ЦРУ использовало два скандала для укрепления имиджа НТС как подпольного движения в СССР. В показаниях Комитету по антиамериканской деятельности Палаты представителей США Хохлов утверждал, что он бросил свою миссию и спас Околовича, чтобы служить «русскому антикоммунистическому подполью», которое он назвал «врагом № 1» системы. Хохлов был настолько уверен в операциях НТС на советской территории, что попросил Околовича помочь его жене и сыну бежать из Советского Союза. Борис Володарский (Boris Volodarsky) принимает объяснение Хохлова за чистую монету, полагая, что Хохлов был «введен в заблуждение», думая, что «НТС был мощной организацией, которая могла много для него сделать», самим КГБ, который представлял солидаристов как заклятых врагов советской власти. Эту теорию нельзя исключать, хотя кажется странным, что Хохлов не получил более реалистичной картины эмигрантской организации до того, как взяться за миссию по Околовичу. Не менее вероятной была возможность того, что Хохлов — который в то время находился под тесным контролем ЦРУ — рассказал свою историю таким образом, чтобы укрепить репутацию актива Управления.

То, как Хохлов представлял свою жену, Янину Адамовну (Ianina Adamovna) («Яну» (Iana)), также наводило на мысль о проведении более широкой кампании психологической войны. В публичных заявлениях на Западе Хохлов утверждал, что Яна была глубоко верующей женщиной, которая поощряла своего мужа к дезертирству, жертвуя «своим счастьем и счастьем своего маленького сына во имя великого закона: “Не убий!”». НТС подхватил эту историю, призывая в своей пропаганде «все человечество объединиться и сделать все возможное, чтобы спасти Елену Хохлову [так в тексте] из рук коммунистических палачей». Привычно скептичная эмигрантская пресса выражала сомнение в рассказе Хохлова о его жене, и не только потому, что казалось надуманным, что капитан спецопераций КГБ был женат на набожной христианке. Почему Хохлов пожертвовал своей любимой женой ради неизвестного эмигранта Околовича, и почему он затем подверг ее опасности, привлекая внимание к ее роли в своем дезертирстве? Спустя годы Хохлов утверждал, что предал огласке ситуацию с Яной, находясь на Западе, чтобы защитить ее от советских репрессий. Если это было так, то он потерпел неудачу: Яна Хохлова провела пять месяцев в тюрьме, прежде чем была сослана в Сыктывкар на севере России. Какова бы ни была правда о жене Хохлова (Khokhlov), изображение ее как  христианки и «истинной русской женщины» функционировало как пропагандистская линия, придающая эмоциональную глубину истории раскаявшегося киллера КГБ.

Освещение в СМИ похищения Трушновича было, если уж на то пошло, еще более тщательно упаковано для пропаганды холодной войны. В отличие от дезертирства Хохлова, исчезновение Трушновича на Востоке вызвало некоторые негативные реакции в прессе, так как это поставило под сомнение безопасность в Западном Берлине и породило слухи, даже во влиятельном Der Spiegel, о том, что Трушнович на самом деле был советским агентом. Тем не менее, дело Трушновича стало cause célèbre* для НТС и его покровителей из ЦРУ. [* Громкое дело, скандальное или резонансное событие]

Союз развернул громогласную пропагандистскую кампанию с требованием освобождения Трушновича, утверждая, что похищение лишь показало бессилие Советов и «покрыло позором» СССР в международном общественном мнении. Стремясь создать зрелище, жена Трушновича, Зинаида Никаноровна, отправилась в Швейцарию во время Женевской конференции, чтобы потребовать аудиенции у министра иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова по поводу исчезновения ее мужа. Между тем, кампания «Свободу Трушновичу» несла на себе отпечаток более прямого участия правительства США и, несомненно, ЦРУ, включая создание «Комитета по борьбе с советскими похищениями», в который вошли видные американцы (включая Юджина Лайонса (Eugene Lyons)) и который направил отчет по этому делу в Комиссию ООН по правам человека.

Чего надеялись достичь оперативники ЦРУ, предавая дела Хохлова и Трушновича огласке в таком масштабе? Хотя документы об этой деятельности все еще засекречены, можно реконструировать цели ЦРУ. Как показывают их действия в Организации Объединенных Наций, пропаганда о насилии в Германии могла поставить советские власти в оборонительную позицию, что было, возможно, особенно желательно в контексте нестабильного коллективного руководства послесталинского периода. Правительство США также использовало миф об НТС для внутренних целей, о чем свидетельствует широкое освещение дел Хохлова и Трушновича в отечественной прессе. В последующие годы появились англоязычные публикации о солидаристах, выражавшие наивный популизм, характерный для американской пропаганды холодной войны, изображая солидаристов добродетельными русскими борцами за свободу.

Главным же вектором стратегии ЦРУ в отношении НТС (NTS) был обман и дезорганизация советского правительства. Официальные лица ЦРУ решили, что НТС заставил Кремль нервничать. В первые годы после Второй мировой войны советская пресса избегала упоминания НТС по названию, по-видимому, чтобы не создавать Союзу бесплатную рекламу в советском обществе. Однако начиная с 1953 года СССР предпринял «решительные и необычные меры» по дискредитации НТС, такие как дипломатические протесты и «нападки на НТС» в советской прессе, одновременно уделяя «гораздо больший процент своих усилий в сфере безопасности, чем в реальности должно быть необходимо», охоте на агентов организации в пределах советских границ. Из этой картины чрезмерной реакции советского правительства ЦРУ вывело новый подход: «связывание и изматывание советских органов безопасности путем использования дезинформации». Другими словами, пока ЦРУ не могло использовать НТС для проникновения через советские границы, оно могло, по крайней мере, запустить «план атаки, направленный на создание пугала силы [НТС] в СССР».

Мы видим эту стратегию ЦРУ по преувеличению влияния НТС в Советском Союзе в действии в июне 1954 года, когда советская пресса объявила о задержании двух агентов «Каркаса» в СССР. Дэвид Э. Мерфи (David E. Murphy), тогдашний начальник отдела СР (SR Division), направил во Франкфурт «рекомендации» о том, как НТС должен отреагировать на эту последнюю неудачу на тайном фронте. Союз должен был признать, что агенты были членами НТС, организации, которая «давно ведет борьбу против советской власти на русской земле». Обвинение Советов в том, что эти двое были американскими шпионами, следовало представить как ложь, направленную на месть за дело Хохлова, а также как выражение «советской тревоги» по поводу проявлений «антисоветской деятельности» в СССР. Здесь имела место попытка спровоцировать советское правительство на дорогостоящие и постыдные чрезмерные реакции, по сути, используя его навязчивую враждебность к эмигрантам против него самого.

Со своей стороны, лидеры НТС понимали и приветствовали новую стратегию политической войны ЦРУ. На самом деле можно предположить, что НТС следовал именно в этом направлении годами. Солидаристы давно распространяли неправду о своей революционной работе, и некоторые из них высказывали идею, что советское государство может оказаться восприимчивым к обману на этот счет. Совместная стратегия пропаганды ЦРУ и НТС нашла четкое, хотя и довольно радикальное изложение в речи солидариста Р. Н. Редлиха перед руководящими кадрами Союза в мае 1954 года. Советское правительство, движимое своим «преувеличенным представлением» о присутствии НТС на советской почве, будет все чаще прибегать к репрессиям, чтобы искоренить его. В свою очередь, массовые аресты граждан по подозрению в связях с НТС создадут дальнейшее недовольство в советском обществе, одновременно «популяризируя» «факт существования революционной силы на территории Советского Союза». Редлих предвидел петлю обратной связи из провокации, репрессий и радикализации, которая пойдет на пользу Союзу. Фактически Редлих ожидал чего-то вроде повторения Большого террора 1930-х годов, где НТС станет «кандидатом» на роль внутреннего врага, которую ранее занимали троцкисты.

Неясно, ожидали или надеялись ли официальные лица ЦРУ на возрождение массового террора в СССР, как того явно желали лидеры НТС. Однако руководители НТС и их сторонники из Агентства работали в тандеме, проводя стратегию подстрекательства и провокации. Фактически ЦРУ решило использовать многолетнюю практику дезинформации и позерства НТС в качестве оружия психологической войны против советского коммунизма.

***

Из сотрудничества ЦРУ с Народно-трудовым союзом возникла парадоксальная ситуация, в которой миф о могуществе НТС опережал его скромную реальность. В этой новой расстановке сил ЦРУ, наконец, нашло применение своему проблемному эмигрантскому активу — такое, которое могло бы дестабилизировать советского врага в долгосрочной перспективе. Мотивы лидеров Альянса также были достаточно ясны. Хотя они, несомненно, надеялись, что стратегия провокации послужит антисоветскому делу, лидеры НТС также видели определенную выгоду в новом положении дел. Судьба Трушновича показала, что тайные операции против советского государства — дело опасное. И все же борьба НТС против СССР обеспечивала этой в остальном малоизвестной группе изгнанников деньги и общественное признание.

Остается ответить на важнейший ряд вопросов об осуществлении власти в разведывательной войне вокруг солидаристов. Был ли сфабрикованный мираж силы НТС эффективным оружием в арсенале психологической войны ЦРУ во время холодной войны? Как советские лидеры понимали угрозу своим интересам со стороны НТС, и были ли советские органы безопасности действительно «связаны и измотаны» тактикой обмана своих врагов?

В какой-то степени стратегия ЦРУ по использованию обмана и «внешнего шоу» принесла результаты. По крайней мере, НТС удалось продолжить свою борьбу против советского государства и, возможно, даже со временем расширить свое присутствие на советской земле. Вероятно, имея в виду поздние советские годы, Митрохин отмечал, что НТС пользовался особым вниманием КГБ как организация «активная, многочисленная» и обладающая «сторонниками в СССР».

Можно, однако, задаться вопросом, были ли сотрудники советской контрразведки так же обмануты мифом об НТС, как казалось оперативникам ЦРУ и солидаристам. Будучи не в состоянии заслать свои кадры через «железный занавес», лишившись многих своих членов после внутреннего раскола и будучи, по крайней мере в некоторой степени, пронизанным советскими агентами влияния, НТС вряд ли представлял серьезную угрозу для СССР. И, по крайней мере в 1950-х годах, стратегия провокации НТС имела незначительное влияние в Советском Союзе, где полицейский контроль эффективно пресекал подпольную оппозиционную деятельность. Печатная пропаганда НТС, призывающая советских граждан создавать подпольные ячейки и готовиться к революции, похоже, нашла мало приверженцев, о чем свидетельствуют материалы Прокуратуры СССР о преследованиях за «антисоветскую и контрреволюционную пропаганду и агитацию» — и это понятно, учитывая успехи КГБ в выявлении и разгроме подпольных организаций всех видов.

Советские контрразведчики вполне могли понимать, что НТС не был «врагом номер один», как утверждал Хохлов. Одним из доказательств, подтверждающих это, является отчет КГБ об организации конца 1960-х годов, в котором комментировались усилия лидеров НТС «создать впечатление», что «центр тяжести» его деятельности уже находится в советском блоке — признак того, что КГБ не обязательно верил преувеличенным заявлениям солидаристов об их подвигах в СССР. В более широком смысле, характер советской политики в отношении НТС был странным и, возможно, подозрительно неуклюжим и контрпродуктивным. В частности, широко освещаемые советским правительством нападки на НТС имели очевидным последствием рост авторитета солидаристов на Западе, о чем свидетельствует то, с какой готовностью эмигранты афишировали советские репрессии против них. Наблюдая за динамикой, при которой Союз хвастался освещением в новостях, которое он получал в СССР, бывший солидарист Борис Витальевич Прянишников (Boris Vital’evich Prianishnikov) высказал мнение, что «советская пресса — лучший друг НТС (NTS)».

Можно предположить, что у советских властей могли быть причины поддерживать статус НТС (NTS) таким косвенным образом. Само существование русского эмигрантского движения против советской власти — и особенно поддерживаемого Соединенными Штатами — помогало советским спецслужбам и органам безопасности обеспечивать себе бюрократические прерогативы и ресурсы. Кроме того, продолжающееся американское покровительство спорному НТС помогало разжигать междоусобную борьбу в русской эмиграции, связывая при этом ресурсы США, которые могли бы быть использованы для более эффективных проектов.

Наконец, «внешнее шоу» публичности, на котором специализировался НТС, отнюдь не было игрой в одни ворота. Советский пропагандистский аппарат опубликовал многочисленные нападки на НТС на западных языках, в которых подчеркивалось фашистское происхождение Союза и его опыт сотрудничества с нацистами. Эта линия атаки была направлена на дискредитацию политики русской эмиграции, одновременно подкрепляя общую советскую позицию о том, что Запад является империалистическим и милитаристским. Короче говоря, стратегия ЦРУ в отношении НТС опиралась на обман, и вполне возможно, что советская сторона также была соучастницей в этой игре. Если так, то НТС стал центром любопытной борьбы, в которой спецслужбы обеих сверхдержав стремились получить преимущество, манипулируя фикцией политически эффективной русской эмигрантской организации.

Лучшее понимание советских мер против НТС ожидает новых архивных откровений. Тем не менее, широко разрекламированное место НТС в холодной войне 1950-х годов показывает сложность стратегий психологической войны США, когда попытки смены режима уступили место более тонкой борьбе за политическое преимущество. Потерпев неудачу в превращении НТС в жизнеспособную организацию для проникновения через советские границы, ЦРУ решило использовать его как инструмент пропаганды. Тем не менее, у ЦРУ и эмигрантов все еще были причины надеяться на более прямые возможности влияния на советское население. Если проникновение на территорию СССР было слишком амбициозной целью, то эмигрантам больше повезло с прорывом «железного занавеса» в его особенно уязвимом месте: разделенной Германии и, в частности, ее совместно оккупированной столице Берлине.

8

Шпионы, секс и воздушные шары

Деятельность эмигрантов в разделенном Берлине

К солдатам, сержантам и офицерам советских оккупационных войск! Товарищи! Используйте возможность, предоставленную вам, чтобы познакомиться с местным населением! Постарайтесь найти верных друзей среди немцев! Они помогут вам в общей борьбе, они помогут вам обрести свободу!

В 1950-х годах листовки на русском языке регулярно появлялись на базах и у казарм советских вооруженных сил, дислоцированных в Восточной Германии; они падали с неба с белых воздушных шаров или разбрасывались скрытными фигурами. Авторами листовок были русские эмигранты в Западной Германии, а вся операция финансировалась ЦРУ — хотя листовки иногда скрывали первый факт и всегда утаивали второй. Сброс пропаганды с воздуха был операцией психологической войны, проводимой двумя организациями, поддерживаемыми ЦРУ: Национально-трудовым союзом (НТС) и Центральным объединением послевоенных эмигрантов (ЦОПЭ). Работая из офисов в западном секторе Берлина, эмигранты выпускали подрывные клочки бумаги и засылали агентов через межзональную границу с целью подрыва морального духа советских оккупационных войск и поощрения дезертирства на Запад.

В этой главе анализируются берлинские операции эмигрантов с использованием файлов Министерства государственной безопасности ГДР (Ministerium für Staatssicherheit, или MfS, обычно известного как Штази (Stasi)), которое боролось с подрывной деятельностью в восточной зоне, а затем в ГДР под тесным надзором своего советского аналога. В некотором смысле эти источники подтверждают картину операций эмигрантов из главы 7, поскольку практика безопасности и контрразведки советского блока сорвала наступательные операции ЦРУ. И, как и в случае с деятельностью НТС на советской почве, вылазки эмигрантов на территорию Восточной Германии включали в себя больше позерства и публичности, чем конкретных достижений.

Хотя они были в значительной степени безуспешными, берлинские операции эмигрантов приобрели важное значение из-за своего транснационального характера, как следует из текста листовки. Поскольку эмигранты не могли ступить на территорию ГДР по соображениям безопасности, их берлинские операции проводились переходящими границу восточногерманскими гражданскими лицами, которые служили агентами, пропагандистами, информаторами и потребителями пропаганды. В процессе русские и их антикоммунистическая деятельность стали зависимыми от политики разделения, конкуренции и перемещения людей в Германии. Действительно, антикоммунистический проект эмигрантов стал «общей борьбой» с немцами против советской власти. Таким образом, операции эмигрантов в Берлине стали примером транснациональной природы русской антикоммунистической политики, поскольку американские, русские и немецкие противники коммунизма с весьма различными интересами и идеями взаимодействовали в рамках единого оперативного пространства.

Перемешивание берлинского котла

Дезертирство, которое было в центре операций эмигрантов в Берлине, было феноменом холодной войны. Если бегство через границы всегда имело политический смысл, то организованное и масштабное поощрение нелегальной эмиграции в мирное время не было общепринятой практикой в предыдущие периоды, когда в Европе доминировали национальные государства, озабоченные укреплением границ. Однако в конфликтном, но тупиковом состоянии континента во время холодной войны стратегия поощрения бегства с вражеской территории стала мощным стратегическим оружием.

Правительство США лишь постепенно обнаружило потенциальную ценность дезертирства, включая символический заряд, который несло в себе пересечение границ холодной войны. Еще в 1949 году у Соединенных Штатов отсутствовала четкая политика в отношении перебежчиков, несмотря на просьбы американских военных администраций Германии и Японии о предоставлении руководящих указаний по этому вопросу. Основная инициатива по установлению политики США в отношении перебежчиков — как и планы по использованию эмигрантских сообществ в Европе — исходила от Джорджа Кеннана (George Kennan). Как утверждалось в документе Отдела планирования политики (PPS) в феврале 1948 года, советские граждане, бежавшие со своей родины после войны, были огромным неиспользованным ресурсом для Соединенных Штатов в борьбе в холодной войне. Перебежчики были «безусловно, лучшим потенциальным источником точной информации о советском мире», аргументировал PPS Кеннана, разведывательной «золотой жилой», которую необходимо было «систематически эксплуатировать». Во-вторых, и это не менее важно, перебежчики представляли собой инструмент психологической войны против Кремля. «Дезертиры из советского мира» были «самыми эффективными агентами для разрушения коммунистического мифа о советском рае». Наконец, дезертирство обещало дестабилизировать советскую структуру власти в непосредственном смысле, создавая «атмосферу недоверия и подозрительности».

Изложение Кеннаном целей дезертирства — «разведка и смежная деятельность», «пропагандистское использование и ценность», а также разжигание «недовольства и замешательства» внутри советского блока — легло в основу «Политики Соединенных Штатов в отношении советских перебежчиков и перебежчиков из стран-сателлитов», утвержденной Советом национальной безопасности (NSC 86/1) в 1951 году. Принятие Соединенными Штатами дезертирства в качестве нового инструмента внешней политики оставило нерешенными несколько вопросов. Если политика приема перебежчиков из советского блока стала бесспорной в правительстве США, то этого нельзя было сказать о программах по поощрению дезертирства из советского блока. Содействие крупномасштабному дезертирству было провокационным актом в контексте разделенной Европы; оно также грозило привести людей, которые были малополезны для усилий США в холодной войне и чья абсорбция в западные общества оказалась бы трудной и дорогостоящей. В результате масштаб усилий по привлечению перебежчиков из советского блока оставался неясным. С одной стороны, в программном документе Кеннана 1949 года подчеркивалось, что не все лица, пересекающие границу из советского блока, являются собственно перебежчиками и, следовательно, заслуживают внимания и заботы со стороны Америки. Истинный перебежчик был узко определенной фигурой: «военный дезертир, гражданский чиновник, чиновник коммунистической партии, представитель интеллигенции или технический специалист» из СССР или страны-сателлита, покинувший свою страну по «добросовестным политическим причинам». С другой стороны, политика СНБ (NSC) отбросила такой подход, призвав к стимулированию «массовых потоков» из советского блока — подход, который размывал границы между перебежчиками и всеобъемлющей категорией «беженцев» (escapees). Согласовывая эти императивы, политика правительства США остановится на практике поощрения целевого дезертирства, а не выпуска огульных призывов к бегству. Финансируемое ЦРУ «Радио Освобождение», утверждая, что перебежчики будут «хорошо приняты» и получат политическое убежище, воздерживалось от общих призывов к дезертирству.

Связанный с этим вопрос заключался в том, где будут сосредоточены полномочия по проведению таких операций по склонению к дезертирству. Без сомнения, из-за своего провокационного характера поощрение дезертирства должно было стать прерогативой не открытых правительственных органов, а офицеров разведки. В 1952 году чиновник отдела по связям с общественностью офиса Верховного комиссара США в Германии предложил, чтобы Государственный департамент, а не только разведывательные службы, предпринял пропагандистские усилия в отношении советских войск. Однако чиновник Государственного департамента в Вашингтоне выступил против этой идеи. Поощрение советского оккупационного персонала к дезертирству противоречило бы «заявленному стремлению Америки к миру», а также, парадоксальным образом, оттолкнуло бы немецкое общественное мнение, намекая на сближение США и СССР. Чтобы избежать дипломатических последствий, склонение к дезертирству подпадало под юрисдикцию секретного ЦРУ.

Размещение программ для перебежчиков в разведывательном агентстве породило еще одну проблему: взаимосвязь между дезертирством и сбором разведывательной информации. Некоторые официальные лица ЦРУ скептически относились к стимулированию дезертирства, опасаясь исчерпания потенциальных источников информации за «железным занавесом». Перевод разведывательных активов через «железный занавес» мог дать богатые источники разведданных, но по самой своей природе это были разовые акции. Более того, политика США рассматривала перебежчиков как инструменты психологической войны, а также как активы для шпионажа — роли, которые могли тянуть в разные стороны. Из этих различных проблем — императивов ограничения дезертирства, сохранения секретности и продолжения усилий по проведению разведывательных операций за «железным занавесом» — возникла программа ЦРУ под кодовым названием REDCAP. Согласно более позднему описанию, операции REDCAP включали «планомерный сбор информации о советском персонале, находящемся за границей, в целях оперативной эксплуатации, включая склонение к дезертирству». План предусматривал содействие дезертирству избранных советских чиновников и, в качестве очевидной уступки офицерам разведки, сохранял цель вербовки так называемых «перебежчиков на месте» — агентов, выполняющих шпионские задания, которые планировали бежать в будущем.

В то время как операции REDCAP были нацелены на советский консульский и иной персонал по всему миру, их координационным центром была Германия, и особенно Берлин. Разделенный город предлагал западным шпионским службам беспрецедентные возможности. Он позволял относительно беспрепятственно пересекать «железный занавес» и, следовательно, представлял собой недоступный иным образом маршрут для советского дезертирства на Запад. Не менее важно и то, что анклав Западного Берлина предлагал американским шпионам возможность управлять шпионами из восточного блока с невообразимой в других условиях степенью безопасности и легкости. Во время личных встреч в припаркованных автомобилях, квартирах, а иногда даже в переполненных барах западного сектора шпионы могли регулярно опрашивать, обучать и передавать инструкции немецким агентам. Наконец, для чисто русских операций огромное значение имела близость Берлина к Группе советских войск в Германии, крупнейшему скоплению советских солдат за границей и ударной силе для потенциального вторжения в Западную Европу. Возможно, из-за беспрецедентных преимуществ операций в этом месте ЦРУ не свернуло свою деятельность в Берлине после восстания в июне 1953 года — события, которое ученые часто рассматривают как подорвавшее энтузиазм Вашингтона в отношении агрессивных проектов психологической войны в погоне за «освобождением» или «отбрасыванием» (rollback). Спустя всего несколько недель после подавленного восстания Эйзенхауэр утвердил Директиву СНБ 158 (NSC Directive 158), план по использованию волнений в «сателлитной Европе», который включал призывы к «интенсификации программ дезертирства» и «рассмотрению возможности проведения крупномасштабных систематических пропагандистских операций с использованием воздушных шаров в странах-сателлитах».

И тут на сцену выходят эмигранты. Операции REDCAP в Берлине требовали агентов со знанием русского и немецкого языков и достаточным знанием ближайшего окружения. В некоторой степени берлинская резидентура ЦРУ удовлетворяла эти требования к персоналу с помощью «нескольких штатных офицеров и некоторых талантливых контрактных сотрудников — американских граждан иностранного происхождения, настолько свободно владеющих немецким и русским языками, что они могли выдавать себя либо за немцев, либо за русских». Чтобы восполнить нехватку таких агентов, ЦРУ обратилось к русским эмигрантским группам для проведения операций REDCAP под надзором Управления. По всей вероятности, ЦРУ полагало, что опыт эмигрантов в операциях в Восточной Германии — НТС потратил годы, пытаясь стимулировать дезертирство из советской зоны — сделает их эффективными операторами. По крайней мере, сотрудники ЦРУ в Германии надеялись, что эмигрантские организации обеспечат определенное прикрытие для дел REDCAP, в которых «преждевременное раскрытие» американского участия могло бы «загубить операцию до того, как она толком началась».

Эмигрантские операции в Берлине были многоплановыми предприятиями. Русские оперативники в западном секторе вербовали восточногерманских агентов, которым поручали распространение пропаганды вблизи советских объектов — или, в случае тех, кто работал в непосредственной близости от них и мог говорить по-русски, более опасную миссию по установлению личного контакта с советским персоналом. Наряду с этими операциями REDCAP, НТС и ЦОПЭ производили пропаганду и укомплектовывали команды в Западной Германии, которые распространяли ее путем запуска на Восток тепловых аэростатов, нагруженных печатными материалами. Теоретически эти два направления деятельности, осуществляемые эмигрантскими организациями из Берлина, были связаны, поскольку листовки, предназначенные для Востока, призывали русских и немецких читателей посетить офисы эмигрантов в Западном Берлине или отправить им письма. В этом смысле офисы эмигрантов в Берлине находились в центре комбинированных операций по склонению к дезертирству, массовой пропаганде и шпионажу.

В принципе, берлинские операции были продолжением усилий по освобождению России: эмигранты стремились настроить своих соотечественников в Восточной Германии против советского режима. Однако с самого начала взаимодействия русских с русскими опосредовались другими транснациональными отношениями. Разумеется, американцы были активно вовлечены в берлинские операции. Хотя НТС, по-видимому, проводил свои немецкие операции под более свободным надзором, ЦОПЭ был созданным Управлением и подчиненным подразделением, которое работало под тесным контролем ЦРУ. Действительно, один чиновник ЦРУ сообщал, что вклад ЦОПЭ ограничивался размещением «вывески AEVIRGIL -1 [TsOPE-BKT] на двери» в Западном Берлине и делегированием «настоящего живого» представителя из Мюнхена, который мог бы «говорить от имени группы» в разделенной германской столице.

Факт контроля ЦРУ над берлинскими операциями эмигрантов не должен заслонять основную реальность: они были в значительной степени немецким делом. Почти исключительно агентами и информаторами, распространявшими пропаганду и контактировавшими с советскими гражданами, были немцы, и их вербовка зависела от чисто немецких условий. Связка ЦРУ—эмигранты сосредоточила свои усилия по вербовке на огромном количестве немецких беженцев, которые на протяжении десятилетия бежали от коммунистического правления на Запад через Берлин. В типичном сценарии недавний беженец приглашал родственников или знакомых, оставшихся в ГДР, на встречу в Западный Берлин, где оперативники-эмигранты стремились завербовать их и отправить обратно на Восток с различными заданиями REDCAP. Беженцы, размещенные в лагерях в Берлине, находящиеся в подвешенном состоянии и обычно лишенные постоянных источников дохода, часто изъявляли готовность сотрудничать с эмигрантами.

Связь с таинственными русскими фигурами в Западном Берлине была гораздо более опасной для немцев, остававшихся на Востоке, чем для посредников-беженцев. Тем не менее, эмигрантам удалось завербовать ряд восточных немцев. Готовность беженцев убеждать своих друзей, членов семьи или коллег в Восточной Германии принять участие в этом была решающей для вербовки восточногерманских активов для REDCAP. Важную роль играл и более широкий контекст разделенной Германии. В 1950-х годах уровень жизни на Востоке падал, в то время как экономика Федеративной Республики стабилизировалась — на пути, конечно же, к уровню процветания, который обычно называют чудом. В условиях бедности восточногерманской жизни и непопулярности ее правителей обещание эмигрантов о легких деньгах привлекало некоторых немцев — тем более что всегда можно было бежать на Запад в случае опасности, как подчеркивал один из немецких посредников эмигрантов потенциальному новобранцу. На самом деле некоторые молодые восточные немцы рассматривали работу на антикоммунистов в западном секторе как подготовку к собственному бегству в Западную Германию. Так было с Бетиной Кайзер (Betina Kaiser), молодой журналисткой из Восточного Берлина, которая согласилась работать на «Общество германо-русской дружбы», как ей был представлен НТС. После ареста Штази (Stasi) Кайзер объяснила, что надеялась использовать свой контакт с этой организацией, чтобы найти журналистскую работу в Западной Германии. Очевидно, что раскол Германии и его последствия — относительное богатство Запада и утечка населения из-за непопулярного восточногерманского режима — позволили эмигрантам и их немецким посредникам вербовать восточных немцев для операций REDCAP.

Проникновение эмигрантов в советский блок

Наличие немецких рекрутов не гарантировало бесперебойную работу по деморализации и дезорганизации советских войск в Германии и Австрии, проводимую эмигрантами. Напротив, эти операции столкнулись с контрмерами со стороны Комитета государственной безопасности СССР (КГБ) и новой службы государственной безопасности Восточной Германии, чьим «главным приоритетом» была борьба с политическими оппонентами на немецкой земле и их «вражескими базами» в Западной Германии и западном анклаве в Берлине. Министерство государственной безопасности ГДР (МГБ) (MfS) работало под строгим надзором советников и инструкторов из КГБ на местах в Германии, и советы, вероятно, держали важные операции против поддерживаемых ЦРУ эмигрантов под исключительным контролем. Тем не менее, МГБ играло важную роль в работе против проектов ЦРУ и эмигрантов в Берлине. Оно вербовало немецких агентов и информаторов для шпионажа за эмигрантами; масштаб этих усилий подтверждается тем фактом, что иногда на одном мероприятии ЦОПЭ или НТС присутствовало сразу несколько информаторов. Они также подсылали граждан ГДР в качестве двойных агентов в офисы эмигрантов в западных секторах. В результате этих кропотливых усилий в руки восточногерманских шпионов попадала тщательно охраняемая информация о берлинских операциях: личности эмигрантских оперативников, их номера телефонов и адреса конспиративных квартир.

Утечка такой информации, разумеется, ставила эмигрантов и их немецких помощников под прямой прицел оперативников КГБ и МГБ. Действительно, Советы и восточные немцы также предпринимали активные меры для подрыва берлинской авантюры эмигрантов. В офисах эмигрантских организаций регулярно случались провокации: поступали угрозы взрыва, в вестибюлях зданий появлялись листовки, в которых утверждалось, что работающие там русские — обычные преступники, а поблизости возникали таинственные предприятия, подозреваемые в том, что они являются прикрытием для КГБ или МГБ. Советы также прибегали к насильственным расправам, «мокрым делам» на чекистском жаргоне, в своем стремлении противостоять операциям эмигрантов в Берлине. Помимо похищения А. Р. Трушновича, которое обсуждалось в главе 7, МГБ в 1956 году «схватило» руководителя берлинского филиала ЦОПЭ, который затем, судя по всему, раскрыл личности своей немецкой агентурной сети. Такие операции вселяли страх в эмигрантов в Берлине, которые, согласно одному из отчетов, получили специальное разрешение на ношение ручного огнестрельного оружия в городе. Действительно, насильственные возмездия были верным признаком решимости СССР и его немецкого сателлита искоренить эмигрантов из Берлина практически любой ценой — факт, который становится особенно ясным, если учесть, что «мокрые дела» были относительно редким средством в советских разведывательных операциях послесталинского периода.

Совершенно независимо от контрразведывательных операций, восточногерманская система создавала весомые логистические препятствия для операций эмигрантов по склонению к дезертирству — как, впрочем, закрытые общества советского блока всегда создавали их для противоборствующих разведок. Вербовка восточных немцев, которые могли бы действовать в непосредственной близости от советских войск, была сложной задачей, даже когда эмигранты находили немцев с навыками русского языка, необходимыми для этого задания. После короткого послевоенного периода, когда правила против братания с оккупированным населением отсутствовали, советские войска в Германии и Австрии в конце 1940-х годов неуклонно наращивали меры по изоляции своих военнослужащих, а также советского гражданского персонала от местного населения. Рабочие места разделяли советских и немецких сотрудников, в то время как советские войска переселяли немецких жителей целых городских кварталов и деревень, расположенных вблизи советских войск. Между тем, советский персонал также попадал под усиливающееся наблюдение как со стороны сослуживцев и солдат, так и со стороны немцев в их окружении. Ветеринар советской армии, бежавший на Запад, считал, что он «находился под наблюдением своего немецкого повара, горничной, шофера и швейцара». Под таким давлением узлы межкультурных контактов сократились до минимума.

Обширные контрразведывательные операции и меры безопасности в ГДР создавали серьезные проблемы для операций REDCAP — не говоря уже о крайней опасности для немецких гражданских лиц, которые работали связными между секторами и агентами. Дело МГБ о преследовании Паулины Шнайдер (Pauline Schneider), 30-летней школьной учительницы из Восточного Берлина, проливает свет на опасные условия, в которых находились немецкие гражданские лица. Как и большинство других немцев, вовлеченных в операции ЦРУ и эмигрантов, Шнайдер попала в орбиту НТС через родственника, бежавшего на Запад. Во время визита к своему кузену Шнайдер встретила иностранца, который, к ее удивлению, назвался советским гражданином. Вскоре ее новый русский знакомый убедил ее выполнять задания для НТС дома на Востоке. Ненависть к коммунизму — желание свергнуть то, что она называла «режимом власти советов» (Machtregime der Sowjets) в Германии — по-видимому, побудило ее сделать этот шаг. На нее также произвел впечатление ее новый русский друг, который следовал давней солидаристской практике, предоставляя крайне преувеличенные отчеты о конспиративных подвигах организации. Например, Шнайдер вспоминала истории о немецких ветеранах войны, которые перевозили листовки НТС из Западного Берлина на Восток в своих протезах и распространяли их возле казарм советских солдат.

Пребывание Шнайдер в качестве агента НТС было коротким, несущественным и трагичным. Она не выполнила свое первое задание — найти и войти в контакт с советским гражданским лицом, с которым она мельком встречалась некоторое время назад. (Шнайдер утверждала, что у нее не было времени или интереса для выполнения задания, но следователи Штази (Stasi) считали, что она просто не смогла его найти). Когда она получила указание разбросать листовки НТС вблизи нескольких советских объектов рядом с демаркационной линией Восточного и Западного Берлина, она снова пренебрегла действием, вместо этого сжегши листовки в туалете в своей квартире. Дело Шнайдер было символом неэффективности и ненадежности немецких рекрутов ЦРУ и эмигрантов. Редактор советской газеты, связанный с КГБ, сообщил МГБ, что «большинство агентов», нанятых НТС, действовали так же, как Шнайдер, уничтожая листовки, которые им поручали распространять, и одновременно доставляя своим русским кураторам «ложные отчеты, чтобы получить деньги». Возможно, советский репортер был заинтересован в том, чтобы подчеркнуть неудачи эмигрантов, и следует добавить, что не все немцы, работавшие на операции ЦРУ REDCAP, были так неактивны, как Шнайдер. МГБ регулярно обнаруживало распространяемые вручную «подрывные документы», написанные русскими эмигрантами, в общественных местах по всей ГДР, например, на известной улице и в театре под открытым небом в Галле.

Тем не менее, достаточно ясно то, что некоторые сотрудники эмигрантов халатно относились к своим обязанностям — часто, как и Шнайдер, из страха и отсутствия подотчетности перед своими работодателями в западном секторе. В 1956 году Георгий Ильич Антонов, глава Союза борьбы за освобождение народов России (СБОНР), утверждал, что агенты, нанятые «некоторыми организациями» для распространения антисоветской пропаганды — хотя, конечно, не те, что были связаны с его собственной — сжигали сотни тысяч листовок в печах, объявляя при этом, что они распространили их по всей территории Восточной Германии. История Шнайдер подчеркнула не только оперативные промахи, но и опасности операций эмигрантов для немцев, которые за них брались. Одно из немногих заданий, которые Шнайдер действительно выполнила, привело к ее аресту. Шнайдер привела своего друга, высокопоставленного немецкого инженера, с которым у нее были «интимные отношения», в западный сектор на встречу со своим контактом из НТС. Якобы ее любовник проявил интерес к пропаганде НТС, которую он видел в ее квартире, и даже одолжил ее экземпляр немецкоязычного издания НТС Deutsch-Russische Stossrichtung («Немецко-русское направление»). К несчастью для Шнайдер, инженер на самом деле был «нашим ГИ [Geheimer Informator или секретным осведомителем] Раухером (Raucher) [‘Курильщиком’]». Штази оставило Шнайдер на свободе для встреч с ее контактом из НТС в течение нескольких месяцев, несомненно, надеясь, что ее поездки в Западный Берлин дадут новые зацепки в деятельности ЦРУ там. Вероятно, осознав, что дело исчерпало себя, Штази арестовало Шнайдер по пути в западный сектор в начале 1954 года. Поимка Шнайдер продемонстрировала центральную слабость эмигрантских операций REDCAP: их зависимость от цепочки посредников, тянущейся от ЦРУ и русских эмигрантов через немцев к советским гражданам. Каждое звено оказывалось уязвимым для мер по дезорганизации и проникновению со стороны советской и восточногерманской контрразведки.

Возможно, эмигранты и ЦРУ были бессильны защитить Шнайдер от разветвленной сети осведомителей ГДР или, более того, от масштабных операций КГБ-МГБ по выявлению вражеских агентов в Восточной Германии в те годы. Однако файлы МГБ показывают, что поддерживаемые ЦРУ эмигранты, и, возможно, особенно представители НТС, также несли ответственность за частые поимки своих немецких агентов. Без сомнения, операции ЦРУ и эмигрантов в Берлине были безрассудными и плохо продуманными. Рассмотрим случай Ганса Шика (Hans Schick), маляра из Ростока, бежавшего из ГДР в 1951 году. Примечательно, что НТС завербовал Шика путем шантажа: незнакомец предупредил его, что он потеряет статус беженца, если откажется работать на солидаристов. НТС отправил Шика обратно на Восток с заданием вербовать своих друзей в качестве распространителей пропаганды. Злосчастный восточный немец затем получил задание разбрасывать листовки НТС из движущегося поезда городской электрички на Фридрихштрассе в Восточном Берлине. Он был немедленно замечен сотрудником Штази во время выполнения этого опасного задания и арестован на следующей станции.

Как и в случае со злополучными операциями по инфильтрации НТС, неудачи порождали подозрения в проникновении советских агентов в ряды эмигрантов. В частности, операции эмигрантов в Берлине оказались уязвимы для агентов проникновения, внедренных непосредственно КГБ или МГБ в среду эмигрантов. Действительно, известно об одном важном советском агенте, который руководил операциями REDCAP в 1950-х годах. Александр Григорьевич Орлов-Копацкий (Orlov-Kopatskii) заслужил свое место в истории шпионажа как «Саша» (Sasha), советский агент, чье существование вызвало изнурительную охоту на «кротов» внутри ЦРУ в 1960-х и 1970-х годах. Менее широко известны его связи с операциями REDCAP. По всей видимости, Копацкий был советским шпионом, который работал на немецкую разведку во время Второй мировой войны. После войны Копацкий некоторое время работал в организации Гелена (Gehlen Organization), прежде чем его уволили, что побудило его вновь связаться с советской разведкой в 1949 году. Вероятно, по указанию своих советских кураторов, Копацкий в 1951 году вступил в «боевой отряд» СБОНР, финансируемую ЦРУ организацию шпионажа и пропаганды в разделенном Берлине. Хотя отряд вскоре был распущен, когда ЦРУ убедилось в «непригодности власовцев для подпольной деятельности», Копацкий продолжал работать в Берлине в качестве контрактного агента в операциях REDCAP в течение нескольких лет, используя свое положение для выдачи неясного, но, возможно, большого числа немецких агентов на Востоке. Очевидно, что немецкие рекруты для предприятия REDCAP сталкивались с опасностью и предательством со всех сторон, становясь жертвами разведывательной игры, ведущейся за их счет.

Соблазнение врага

Таким образом, операции REDCAP столкнулись с существенными проблемами в виде контрразведывательных операций Восточной Германии и СССР и дилетантизма со стороны ЦРУ и эмигрантов. Но проблемы на этом не заканчивались. Даже те немецкие агенты, которым удавалось оставаться незамеченными на Востоке, сталкивались со сложнейшей задачей установления контакта и завоевания доверия у советского персонала или солдат, и всё это с целью снабжения их антикоммунистической пропагандой НТС или ЦОПЭ и призывами бежать на Запад. Реконструировав ситуацию, в которой находились советские граждане, служившие за границей, можно понять, насколько трудной задачей было содействие дезертирству.

У советских граждан на военных или гражданских должностях в Восточной Германии было множество причин отвергать подходы в рамках REDCAP. Самой веской из них был страх. Перебежчики знали, что подвергают свою жизнь опасности, так как в случае неудачи при попытке бегства или обнаружения их намерений заранее их будут судить за государственную измену. И прежде всего в умах советских граждан, помышлявших о дезертирстве, был страх репрессий против членов их семей, оставшихся в СССР, о чем сообщалось в отчете неназванного офицера ЦРУ за 1954 год, работавшего над миссиями REDCAP. Объекты подходов REDCAP хорошо знали, что советское законодательство закрепляло принцип, согласно которому ближайшие родственники «предателей» разделяли их ответственность.

Вторая группа соображений касалась сомнений в людях, обращавшихся к советским служащим (то есть в оперативниках REDCAP и их немецких посредниках). У советских граждан не было возможности проверить подлинность намерений немцев, которые предлагали им помочь бежать, или русских эмигрантов, стоящих за ними. Как можно было быть уверенным, что приглашение к дезертирству не является провокацией советских спецслужб? Даже если человек верил в искренность предложения, потенциальные перебежчики сохраняли недоверие к державам, у которых они искали бы убежища, опасаясь, что власти США или Великобритании могут плохо обращаться с перебежчиками или даже выдать их обратно советским властям — опасения, которые советская пропаганда в вооруженных силах в Германии всеми силами старалась укрепить.

У потенциальных перебежчиков были основания беспокоиться и о своих перспективах после побега. Как отмечалось в отчете ЦРУ, советский персонал за границей «опасался убийства или похищения Советами, если их удастся выследить после дезертирства» — опять же, опасение, которое советские власти стремились раздуть с помощью пропаганды, подчеркивающей «всеведение, всемогущество и вездесущность советской разведки». Даже если оставить в стороне такие предполагаемые опасности, будущая жизнь потенциального перебежчика на Западе оставалась неясной. Какую материальную поддержку он мог бы получить от правительства США (или Великобритании), и как он мог бы выжить в капиталистической экономике, которую советские граждане привыкли воспринимать как «порочную систему выживания наиболее приспособленных»? В сумме, даже у солдата или гражданского лица с желанием бежать на Запад было бесчисленное множество причин не делать этого.

Трудность создания доверия между склоняющим и склоняемым продиктовала основную стратегию, применявшуюся в операциях REDCAP: эксплуатацию сексуальных отношений между советским персоналом, дислоцированным в восточных зонах Германии или Австрии, и женщинами из окружающих обществ. У ЦРУ были веские причины принять этот подход. Военное поражение и оккупация привели к обширным сексуальным связям между победителями и побежденными в послевоенной Германии и Австрии. Наряду с массовыми изнасилованиями немецких женщин советскими войсками после победы, существовала сфера как минимум формально добровольных романтических и сексуальных отношений через национальный барьер. Можно представить спектр таких любовных встреч в зависимости от их степени серьезности: от проституции на одном конце до советских офицеров, которые создавали семьи с так называемыми «оккупационными женами» на другом. Показания перебежчиков дают некоторое представление о масштабах этого явления, даже если сделать скидку на гиперболизацию. Капитан послевоенного времени, бежавший из советских войск в Германии, вспоминал, что «почти у каждого советского офицера были связи (sviazi) как минимум с одной немецкой женщиной».

Упомянутые выше советские меры по борьбе с братанием были направлены на предотвращение и разрушение таких межнациональных отношений. С конца 1940-х годов советские власти в Германии обычно реагировали на случаи любовных связей с немцами передислокацией провинившегося советского гражданина в СССР и понижением его в должности. Наказывались даже случайные контакты. В 1954 году пограничник, пойманный за разговором с немецкой девушкой во время несения службы, был подвергнут публичному позору на собрании взвода и приговорен к трем суткам одиночного заключения. Между тем, политические офицеры в советской армии пытались отпугнуть солдат от немецких женщин, описывая последних как «фашисток» и, не обязательно ошибочно в свете REDCAP, «шпионок англо-американских империалистов». Хотя меры по борьбе с братанием, безусловно, были эффективными, советским вооруженным силам не удалось полностью искоренить романтические привязанности между немецкими женщинами и советскими гражданами. Рядовой, дезертировавший из Австрии в 1953 году, вспоминал, что, возможно, 5 процентов солдат братались с местным населением, хотя и «тайно и по ночам». Можно предположить, что значительно больше офицеров, пользовавшихся большей свободой, чем их подчиненные, поступали так же.

Сексуальные контакты были основным средством, с помощью которого ЦРУ стремилось установить связь с советскими вооруженными силами. Тогдашний начальник берлинской базы ЦРУ Мерфи (Murphy) утверждает, что «по меньшей мере 95 процентов социальных контактов» между советскими гражданами и немцами, о которых стало известно его базе, касались связей между советскими мужчинами и немецкими женщинами, и последние стали основными рекрутами для операций REDCAP. Предположительно, использование секса в берлинских операциях было продуктом оперативного мастерства ЦРУ, но русские эмигранты были замешаны в этом; действительно, согласно данным МГБ, некоторые оперативники НТС и ЦОПЭ в Берлине вступали в сексуальные отношения с завербованными ими немецкими женщинами. В этом отношении была показательна патриархальная внутренняя культура НТС, организации, в которой участвовало мало женщин — а те, кто участвовал, воспринимались как матриархальные и утонченные «дамы старого общества». Как и следовало ожидать, шпионы Восточной Германии и СССР использовали ту же тактику, что и их оппоненты, вербуя немецких женщин, которые регулярно «общались» с советскими гражданами, чтобы противостоять операциям эмигрантов. Таким образом, женские тела служили полем битвы в разведывательной войне в Германии и Австрии.

Представление о месте немецких женщин в операциях эмигрантов дает дело МГБ Гертруды Вебер (Gertrude Weber), которую судили за антисоциалистическую деятельность в 1954 году. Будучи студенткой Берлинского университета имени Гумбольдта в Восточном Берлине в 1952 году, Вебер вступила в «интимные отношения» с Н. Ф. Лупенко (Lupenko), лейтенантом ВВС СССР — согласно материалам расследования, это была уже ее вторая любовная связь с представителем советских вооруженных сил. Желание Вебер бежать на Запад вместе с Лупенко привело ее к контакту с НТС, который обещал содействовать их побегу. Когда Лупенко вернулся в СССР незадолго до их запланированного побега — и документы не проясняют, произошло ли это случайно или из-за того, что его связь с Вебер была раскрыта — НТС завербовал Вебер в качестве агента.

По сравнению с делом Шнайдер (обсуждавшимся выше), работа Вебер в качестве агента на Востоке была насыщенной событиями и даже бурной. Однажды вечером сержант Ф. Г. Кравчук (Kravchuk), бывший начальник Лупенко в Германии, неожиданно появился в ее квартире в Бранденбурге-на-Хафеле, чтобы передать письмо от Лупенко, который в то время служил под Киевом. Вскоре Кравчук стал часто бывать в квартире Вебер, и она получила задание от НТС влиять на него в антисоветском направлении. По всей видимости, она добилась успеха, так как передавала Кравчуку пропагандистские материалы НТС и даже письмо от ее русского контакта из Западного Берлина. Очевидный прорыв произошел в июне 1953 года, когда сержант Кравчук отправился в отпуск в СССР с сумкой, в которой был потайной карман с литературой НТС, набором для тайнописи и копией программы НТС на фотопленке, спрятанной в тюбике зубной пасты. Судя по всему, в Киеве Кравчук встретился с Лупенко, которого он убеждал либо бежать, либо работать на НТС на советской земле.

Проникновение агента НТС через советские границы, редкое явление для того периода, не принесло конкретных результатов. По словам Вебер, Лупенко заявил, что побег невозможен, и не дал определенного ответа по поводу создания подпольной ячейки НТС, утверждая, что ему нужно прочитать материалы, принесенные Кравчуком, прежде чем принять решение. Тем временем Вебер продолжала работать на НТС, собирая разведданные о близлежащих военных объектах, устанавливая контакты с другими советскими офицерами и — в рамках задания, отражающего общую стратегию REDCAP в ГДР — составляя список из двенадцати женщин, о которых было известно, что они находятся в «дружеских отношениях» с советскими офицерами.

После ее ареста следователи Штази представили Вебер как антикоммунистическую соблазнительницу, которая долгое время использовала плотские искушения и свое знание русского языка для разложения офицеров советской армии. Сексуальные отношения действительно были постоянной темой в деле Вебер и включали в себя романтическую связь, которую она якобы поддерживала со своим куратором из НТС в Западном Берлине. Вебер, принадлежавшая к немецкому населению, насильственно изгнанному из восточнопрусских земель, аннексированных Польшей в конце войны, вполне могла быть враждебно настроена к Советскому Союзу.

Тем не менее, к созданной Штази картине сексуально-идеологической диверсии следует относиться скептически. Здесь полезно мнение Барбары Штельцль-Маркс (Barbara Stelzl-Marx), которая на основе советских документов утверждает, что австрийские женщины, работавшие на западные спецслужбы, были «неприметными женщинами» (unauffällige Frauen), чья связь с холодной войной была во многом случайной. По всей вероятности, согласие Вебер работать на НТС во многом было связано со значительными заработками, которые это ей приносило и которые к моменту ее ареста составили около 5000 марок ФРГ. О том, насколько она улучшила свое положение, свидетельствуют ценные вещи, которые она тщательно перечислила во время допроса: новый велосипед, фотоаппарат, пишущая машинка, одежда и будильник. Вместо точного описания жизни Вебер, использование оперативниками Штази образа сексуализированного антикоммунизма отражало их тоталитарное идеологическое видение врага, заговорщическую идею о том, что империалисты не остановятся ни перед чем, чтобы подорвать социализм. Какими бы ни были мотивы Вебер, ее преданная служба НТС кажется несомненной.

Более сомнительной была ее эффективность. Файлы Вебер показывают, что операции REDCAP часто наталкивались на отчужденную или враждебную реакцию со стороны советских граждан, бывших их целью. За исключением Кравчука и, возможно, Лупенко, советские граждане, с которыми контактировала Вебер, оказались не заинтересованы в ее эмигрантских связях и их антикоммунистической пропаганде или были настроены к ним откровенно враждебно. В 1953 году Вебер встретилась с советским капитаном Борисовым (Borisov), с которым, согласно ее показаниям, у нее была «интимная связь» до встречи с Лупенко в 1951 году. Когда Вебер рассказала Борисову об «антисоветской русской группе», он посоветовал ей немедленно разорвать с ней связи. И хотя Борисов взял у Вебер антисоветский роман, опубликованный издательством НТС «Посев» — «Денис Бушуев» писателя второй волны С. С. Максимова (Maksimov) — он бесцеремонно вернул его через неделю, забросив в окно ее квартиры, и больше никогда не разговаривал с Вебер. Точно так же двое советских офицеров, к которым она обратилась в 1953 году, отвергли ее, потому что, по оценке Вебер, они «имели положительное отношение к Советскому Союзу». Столь холодная реакция на Вебер, несомненно, отражала постоянный поток советских нападок на эмигрантов в советской прессе, который, должно быть, формировал взгляды солдат на «предателей» и «террористов» из НТС на Западе и внушал им мысль об ужасных последствиях, которые могут последовать за взаимодействием с немецкими женщинами (или мужчинами), связанными с ними.

МГБ арестовало Вебер в апреле 1954 года, примерно через три года после начала ее сотрудничества с НТС. Хотя документы не проясняют, как Штази вышла на ее след, на ум приходят несколько потенциальных сценариев. Кравчук, таинственный сержант, который раздобыл письмо от бывшего возлюбленного Вебер в СССР и затем согласился быть завербованным Вебер для НТС, вполне мог быть советским подставным лицом. Столь же вероятной была возможность того, что Вебер заметили рядом с находившимся под плотным наблюдением офисом НТС в Берлине, который она по необъяснимым причинам посещала каждые четыре месяца для написания отчетов о своей деятельности. Независимо от того, как она попала в сети Штази, участь Вебер наводит на мысль о более широких ограничениях операций REDCAP.

Хотя общая статистика операций эмигрантов REDCAP не вполне ясна, источники не оставляют сомнений в том, что она была незначительной. Общее количество советских побегов в этот период было небольшим: согласно одному источнику, в частности, дезертирство из советских вооруженных сил составило всего сорок четыре человека с 1951 по 1958 год. И несколько источников указывают на то, что эмигранты, или ЦРУ в целом, часто не играли никакой роли в стимулировании тех побегов, которые всё же происходили. В отчете ЦРУ за январь 1953 года упоминалось, что у НТС на тот момент было всего три советских контакта в Берлине. Допросы перебежчиков американским персоналом также позволяют предположить, что побеги, вдохновленные программой REDCAP, были единичными случаями.

Допросы перебежчиков американским персоналом также позволяют предположить, что побеги, вдохновленные программой REDCAP, были единичными случаями. Рядовой, бежавший из советских войск в Австрии в 1953 году, вспоминал, что он видел листовки, разбросанные на улицах, но «никогда не читал их и никогда не слышал, чтобы другие солдаты обсуждали их». 90 Напротив, большинство перебежчиков указывали на глубоко личные причины своего решения, такие как страх наказания за дисциплинарные проступки или желание избежать суровых условий советской военной службы. 91

Таким образом, несмотря на значительные ресурсы, вложенные в REDCAP, программа не смогла достичь своей цели — вызвать массовый исход советских военнослужащих. Оглядываясь назад, один из офицеров ЦРУ (CIA) признал, что проект был основан на неверном понимании советской психологии и переоценке влияния эмигрантской пропаганды.

Столь же незначительным был успех эмигрантских усилий по созданию подпольных групп сопротивления внутри советских вооруженных сил. В 1954 году представитель ЦРУ (CIA) сообщил, что программа РЭДКАП (REDCAP) «не привела к созданию ни одной жизнеспособной организации» — оценка, которая, судя по всему, оставалась верной на протяжении всего десятилетия. Конечно, были отдельные случаи, когда советские граждане соглашались работать на эмигрантов. Помимо сержанта Кравчука, мы можем упомянуть дело капитана Николая Николаевича Варенникова (Varennikov), офицера советской разведки в Вене, который был завербован НТС (NTS) в 1954 году. 92 Варенников передал эмигрантам (и, следовательно, ЦРУ (CIA)) ценную информацию о советских шпионских сетях в Австрии, прежде чем его отозвали в СССР, где его судьба остается неизвестной. Но такие успехи были исключением. В целом, проект REDCAP не смог выполнить свою задачу по подрыву советского военного присутствия в Центральной Европе изнутри.

Война на воздушных шарах

В то время как операции REDCAP буксовали на земле, другой амбициозный проект психологической войны поднялся в небо. Использование воздушных шаров для доставки антисоветской пропаганды через «Железный занавес» (Iron Curtain) стало одним из самых ярких и технологически сложных аспектов деятельности эмигрантов при поддержке США.

Для НТС воздушные шары представляли собой идеальное средство обхода советской цензуры и физических барьеров. В начале 1950-х годов организация начала запускать тысячи небольших шаров из Западной Германии, используя благоприятные ветры для доставки листовок в ГДР (GDR) и даже на территорию самого Советского Союза. 93 Листовки печатались на сверхтонкой бумаге и содержали призывы к пассивному сопротивлению, инструкции по саботажу и новости, которые скрывала советская пресса.

Проект получил новый масштаб с вовлечением «Комитета Свободная Европа» (Free Europe Committee (FEC)) и американских военных. В рамках операции «Мобби Дик» (Moby Dick) огромные стратосферные шары, способные нести сотни фунтов печатной продукции, запускались с баз в Западной Германии. Эти шары были оснащены сложными механизмами сброса, которые срабатывали по таймеру или при определенных атмосферных условиях. 94

Советская реакция на «воздушное вторжение» была незамедлительной и яростной. Москва направила серию резких дипломатических нот Вашингтону, обвиняя США в нарушении международного права и создании угроз для гражданской авиации. 95 Внутри советского блока была развернута масштабная кампания по сбору и уничтожению листовок. Гражданам под угрозой ареста запрещалось поднимать и читать «вражеские бумажки».

Более того, советские ВВС активно пытались сбивать шары. Пилоты истребителей часто обнаруживали, что поразить медленно движущуюся, но находящуюся на большой высоте цель гораздо сложнее, чем казалось. 96 Тем не менее, сотни шаров были уничтожены в воздухе, а их содержимое так и не достигло адресатов.

Несмотря на технологическую изощренность, эффективность кампании с воздушными шарами была сомнительной. Хотя отчеты разведки иногда сообщали о листовках, найденных даже в отдаленных районах Украины или Белоруссии, нет свидетельств того, что они вызвали организованное сопротивление. 97 Для большинства советских граждан падение такого шара было скорее опасным курьезом, чем политическим откровением.

К середине 1950-х годов энтузиазм по поводу воздушных шаров начал угасать. Высокая стоимость, дипломатические риски и развитие радиовещания (в частности, Радио Свобода) сделали этот метод менее привлекательным. Тем не менее, кампания с воздушными шарами осталась в памяти как пример того, на какие крайности были готовы идти эмигранты и их западные спонсоры в надежде прорвать информационную блокаду Кремля. 98

Заключение

Анализ операций в Берлине и за его пределами показывает глубокое несоответствие между амбициями эмигрантских организаций и реальностью холодной войны. НТС, ЦОПЭ и другие группы, движимые искренней верой в возможность скорого свержения коммунизма, часто недооценивали мощь советского аппарата безопасности.

Использование секса, шпионажа и технологий в рамках таких проектов, как REDCAP и кампании с воздушными шарами, принесло лишь ограниченные тактические успехи. Основным результатом этой деятельности стало не массовое дезертирство, а усиление паранойи в советском руководстве и трагические судьбы немецких посредников, оказавшихся между молотом и наковальней. 99

Тем не менее, эти усилия имели важное символическое значение. Они демонстрировали советскому народу, что на Западе существуют организованные русские силы, не признающие власть коммунистов. Для самих эмигрантов эта деятельность была способом оправдать свое существование и сохранить надежду на возвращение в свободную Россию. 100

В конечном итоге, неудача этих агрессивных методов привела к смене стратегии. К концу 1950-х годов фокус переместился с попыток прямого подрыва и провоцирования дезертирства на более долгосрочную работу по культурному и интеллектуальному влиянию — политику «малых дел», которая в конечном счете оказалась более эффективной. 101

К сожалению для эмигрантов, возможность доставки воздушных шаров к конкретным целям, таким как скопления советских войск и казармы, была ничтожной. Безусловно, литература ЦОПЭ (TsOPE) хвасталась успехами организации, такими как якобы осуществленное распространение шести миллионов листовок среди советских войск, проводивших маневры осенью 1953 года — операция, которая, по мнению сотрудников ЦРУ (CIA), вероятно, стала причиной «внезапного прекращения» учений на десять дней раньше запланированного срока. Тем не менее, несовершенная технология воздушных шаров делала такие прямые попадания редкими. Непредсказуемые климатические условия приводили к тому, что листовки редко падали там, где должны были, вместо этого замусоривая фермы и леса в близлежащих районах. И хотя предприимчивые эмигранты разработали механизмы с восковой печатью, предназначенные для обеспечения своевременного выброса листовок, огромное количество листовок часто падало в одном месте; свидетельством тому стал крестьянин в округе Веймар (Weimar), который обнаружил на своих полях 10-килограммовую пачку листовок НТС (NTS). Как правило, местные жители информировали власти о таинственных объектах, и полиция быстро прибывала на место, чтобы уничтожить их. Можно с уверенностью сказать, что подавляющее большинство печатных материалов, доставленных в Восточную Германию, никогда не вскрывалось, не говоря уже о том, чтобы быть прочитанным советским персоналом, который был их целевой аудиторией.

Неточность метода заброски с помощью воздушных шаров, разумеется, серьезно ограничивала любое влияние, которое кампания по распространению листовок могла оказать на моральный дух советских солдат в Восточной Германии. Тем не менее, опросы советских перебежчиков действительно содержат описания нескольких случаев столкновения солдат с подрывными материалами с Запада. Один перебежчик, опрошенный следователями Госдепартамента в Германии, вспоминал, как в 1952 году нашел листовки НТС рядом со своей воинской частью. Они «настолько впечатлили его, что он хранил их в сложенном виде в кармашке для часов около шести месяцев, пока они не истерлись до нечитаемости». В том же году украинский солдат в ГДР находился на занятиях по чтению карт, когда его взвод был буквально «засыпан» листовками, появившимися «из ниоткуда». Согласно источнику, «солдаты подбирали листовки и прятали их в карманы», но были остановлены командиром взвода. Однако в казарме один солдат якобы пустил несколько листовок по рукам, что спровоцировало крамольные разговоры среди товарищей. Звучали вопросы: почему побежденные немцы живут лучше, чем их русские сверстники? И еще более провокационное: «Сталин и его приспешники украли всё у русского народа и превратили его в нищих». Перебежчик, ставший свидетелем этой сцены, утверждал, что листовки вдохновили его на побег, став катализатором его давней горечи из-за участи колхозников на Украине.

Даже если листовки и повлияли хотя бы на нескольких советских солдат, которым удалось их прочитать, не стоит преувеличивать воздействие этих массовых пропагандистских операций с воздуха. Как будет более подробно обсуждаться в 9-й главе, протоколы допросов перебежчиков являются сомнительными источниками, поскольку у тех был стимул говорить именно то, что хотели услышать их американские собеседники — не в последнюю очередь подтверждать, что они бежали на Запад по политическим мотивам. И даже если те немногие случаи, описанные выше, достоверны, их едва ли можно считать доказательством общей эффективности листовочных кампаний. Очень немногие из перебежчиков, проверенных американскими следователями, упоминали о том, что видели антисоветские листовки (по крайней мере, в тех файлах, что были рассекречены). Сотрудники Госдепартамента, проводившие допросы в Германии, сообщали, что упомянутый выше украинский солдат был первым встреченным ими перебежчиком, который «действительно прочитал такую листовку полностью». Большинство солдат, должно быть, держались подальше от подрывной пропаганды — точно так же, как они делали это при попытках сближения со стороны немцев и эмигрантов, участвовавших в операциях REDCAP.

Трудности, с которыми столкнулись ЦРУ и эмигранты при ведении пропаганды среди советских граждан, привели к неожиданному результату: основными потребителями русскоязычной печатной продукции, сбрасываемой с воздуха, на самом деле стали восточные немцы. Признавая этот факт, большинство листовок, наряду с русским текстом, содержало обращения на немецком языке, призывавшие читателей помочь перенаправить подрывные материалы их истинным адресатам. Листовка ЦОПЭ, с которой начиналась эта глава, включала сообщение на немецком языке, гласившее: «теперь вы можете общаться с русскими», и что такие действия «укрепят дружбу между немецкими и русскими антикоммунистами». Эмигранты также стремились наладить двустороннюю связь со своей немецкой аудиторией, указывая местонахождение штаб-квартиры организации в Западном Берлине и адреса, по которым можно было отправлять письма. Как и в случае с агентурными операциями REDCAP, массовые пропагандистские акции эмигрантов, финансируемые ЦРУ, опирались на оппозиционные настроения восточных немцев.

Надежда на то, что одни лишь листовки подтолкнут к антисоветскому братанию между оккупированными и оккупантами, была несбыточной. Восточные немцы, разумеется, понимали, что «общаться с русскими» так, как к этому призывали листовки, отнюдь не безопасно; более того, МГБ (Штази) выслеживало и наказывало некоторых немцев, писавших в Западный Берлин. Тем не менее, некоторые «немецкие друзья» всё же читали листовки, что подтверждалось письмами, поступавшими в офисы ЦРУ и эмигрантов в Западном Берлине. В 1957 году студент из Ютербога сообщал, что «каждый раз, когда [он находит] ваши листовки, в сердце снова вскипает тоска по свободе». Вполне логично, что респондентов больше волновали насущные политические реалии ГДР, нежели дело освобождения России — более того, немцы, вероятно, имели смутное представление о том, кто вообще был автором этих памфлетов. Показательным было письмо рабочего, который прислал в ЦОПЭ отчет о листовках, найденных в районе маневров советской армии близ Цайтхайна, и поблагодарил русских за продвижение дела «свободы, справедливости и воссоединения [Германии]».

Вне зависимости от масштаба и характера реакции немцев, не вызывает сомнений, что сброс эмигрантских листовок имел больший эффект в разжигании внутреннего недовольства в ГДР, чем в оказании влияния на советских военнослужащих, для которых они предназначались.

Немцы, посещавшие штаб-квартиры эмигрантов в Западном Берлине, были даже полезнее тех, кто писал письма в западный сектор. Как выразился глава берлинской резидентуры Мерфи, пропаганда эмигрантов с помощью воздушных шаров превратилась в эффективную «зональную рекламу», позволявшую расширить охват ГДР разведывательной сетью ЦРУ. В 1957 году берлинский офис НТС (Народно-трудового союза) принимал в среднем около 110 посетителей в месяц, из которых 11 были новыми лицами. Хотя некоторые из них могли играть определенную роль в операциях REDCAP, подавляющее большинство приезжало в Западный Берлин, чтобы обменять любую имеющуюся у них информацию на деньги.

Оценить значимость многочисленных немецких информаторов, переходивших в западную зону для встреч с представителями теневых русских организаций, довольно сложно. Кураторы ЦОПЭ из ЦРУ признавали, что «характер источников» был главным недостатком сбора разведданных в Западном Берлине; под этим они, несомненно, подразумевали низкий статус немецких осведомителей. Тем не менее, западноберлинский офис ЦОПЭ поставлял информацию, которая представляла достаточную ценность для армейской разведки США. Она касалась таких тем, как боевой порядок советской армии, настроения в войсках и общая ситуация в восточной зоне. В итоге — что могло показаться ЦРУ сомнительной победой — операции, изначально нацеленные на разложение советских войск в Германии и Австрии, превратились в предприятие по сбору разведданных, в котором эмигранты выступали в основном в роли посредников и прикрытия.

Использование эмигрантов в Берлине сошло на нет в конце 1950-х годов, еще до того, как возведение Берлинской стены положило этому решительный конец. К началу нового десятилетия операции REDCAP принесли минимальные результаты, если измерять их количеством завербованных перебежчиков или агентов на местах. В 1962 году начальник оперативной базы во Франкфурте пришел к категоричному выводу, что использование ЦОПЭ (Центрального объединения политических эмигрантов из СССР) в качестве «механизма сбора разведывательной информации», в частности для вербовки «легальных» агентов среди советского персонала за рубежом, было «одновременно опасным и бесполезным». Провал программы REDCAP был обусловлен факторами, уже знакомыми по обсуждению «черных» операций по засылке агентов в 7-й главе: это непрофессиональные методы революционеров-эмигрантов, изощренные стратегии противодействия со стороны советской контрразведки и риски, связанные с опорой на многоуровневых посредников. И хотя офицер ЦРУ не упомянул об этом, берлинские операции дались значительной человеческой ценой. Немецкие гражданские лица, которым не хватило благоразумия не связываться с русскими эмигрантами — а большинством из них были женщины, — приняли на себя основной удар оперативных провалов ЦРУ.

Берлинские операции, однако, представляли собой нечто большее, чем просто очередную главу в затянувшейся истории неудач эмиграции и Америки в столкновении спецслужб на территории Германии. Бесчисленные мероприятия ЦРУ в разделенной германской столице продемонстрировали изменчивый характер политики русской эмиграции, её способность адаптироваться к самым разным историческим условиям и интересам. Хотя программы русских антикоммунистов мало способствовали дезертирству, они легли в основу создания разветвленных операций ЦРУ в «разведывательном котле» разделенной Германии. В ходе этого процесса дело эмиграции принимало формы, соответствующие нестабильной ситуации в Восточной Германии и Австрии. Эта ситуация характеризовалась непопулярностью режимов, поддерживаемых советскими оккупационными войсками, непрерывным потоком немецких беженцев на Запад и прозрачностью границ в разделенном Берлине и (в меньшей степени) Вене, что открывало непревзойденные возможности для шпионажа и потенциальные пути для побега из одного блока в другой.

Неожиданные направления берлинских операций демонстрируют транснациональную природу политической сферы эмиграции. Спектр кросс-культурных связей, возникавших под эгидой эмигрантской программы REDCAP, был весьма широк: агенты ЦРУ сотрудничали с русскими антикоммунистами, эмигранты вербовали немцев, проживавших в обеих частях Берлина, а восточногерманские гражданские лица (иногда) вступали в контакт со своими русскими оккупантами. Разумеется, эти разнообразные отношения часто сопровождались обманом, корыстными мотивами и любовными интригами. Тем не менее, взаимодействие в рамках REDCAP также предполагало поток и пересечение идей. Это проявлялось в том, как русский антикоммунизм находил отклик у восточных немцев, недовольных своими новыми коммунистическими правителями, и — в гораздо меньшей степени — влиял на настроения служащих советского государственного аппарата и вооруженных сил, дислоцированных за рубежом. В степени, которую порой игнорируют в американо-, британско- или россиецентричной истории разведки, деятельность шпионских служб поглощалась политическими и культурными структурами тех обществ и сообществ, в которых они функционировали.

Операции в Берлине не исчерпали собой транснациональный обмен эмигрантов через «железный занавес». И хотя ЦРУ почти не сопутствовала удача в обеспечении дезертирства через программу REDCAP, небольшой поток советских граждан в 1950-е годы всё равно продолжал перетекать на Запад. Новоприбывшие подпитывали надежды американцев и эмиграции на то, что в СССР под поверхностью кипят антисоветские настроения. Одновременно с этим они привносили новую энергию и интересы как в американскую политику времен холодной войны, так и в круги русской антикоммунистической эмиграции в Германии.

9

Настоящие антисоветские русские?

Советские перебежчики и холодная война

«Бывшие советские солдаты и офицеры, которые пришли в свободный мир, потому что больше не хотели быть орудием советского деспотизма». Такова была характеристика членов Центрального объединения послевоенных эмигрантов (ЦОПЭ) — созданной ЦРУ организации, которая рассматривалась в главе 8 в контексте операций по склонению к дезертирству. Перебежчики, из которых состояла организация, утверждали, что представляют своих соотечественников за «железным занавесом», которые отвергают «коммунистическую систему террора» и стремятся к свободе.

Однако при ближайшем рассмотрении эмигранты, входившие в эту скрытную организацию, выглядели совсем иначе. В глазах западных наблюдателей и русских эмигрантов перебежчики прибывали с неизвестным прошлым в Советском Союзе и поэтому вызывали подозрения, хотя их прибытие и приветствовалось как знак провала коммунизма. Да и сами недавние выходцы из СССР часто оказывались далеко не принципиальными борцами холодной войны.

Характерным примером был член ЦОПЭ Леон Ольшванг (Leon Olschwang), сотрудник Советской военной администрации, бежавший в Западный Берлин в 1949 году. Американцы завербовали Ольшванга для целей холодной войны, предоставив ему работу в антикоммунистическом журнале Ost-Probleme, издаваемом Управлением Верховного комиссара США по Германии. Тем не менее, согласно немецкому источнику, Ольшванг был замешан в операциях на черном рынке, предназначенных для финансирования советских разведывательных сетей в Западной Германии. После побега он редко принимал участие в деятельности ЦОПЭ и заслужил в эмигрантских кругах репутацию «человека без убеждений».

Контраст между пропагандой и реальностью в случае с Ольшвангом был обычным делом для советских перебежчиков, которые попадали в американские институты для ведения холодной войны. В географическом воображении разделенной Европы переход из одного блока в другой был идеологическим актом, который приравнивался либо к справедливому протесту (на Западе), либо к предательству (на Востоке). Отчасти из-за их предполагаемой оппозиции коммунизму перебежчики были весьма востребованным товаром для американских разведывательных, военных и пропагандистских ведомств в Европе. Но, как показал случай Ольшванга, перебежчики не всегда соответствовали навязанным им идеологическим стандартам. Действительно, слишком часто столкновение перебежчика с американской властью приносило разочарование обеим сторонам.

В этой главе рассматриваются перебежчики и их взаимодействие с двумя взаимосвязанными силами: американской программой по работе с перебежчиками и русской антикоммунистической диаспорой. ЦРУ выделяло значительные ресурсы на программы по приему и использованию перебежчиков против их родины — усилия, которые, следует добавить, до сих пор слабо изучены в литературе о холодной войне. Однако перебежчики, переходившие под контроль США в Германии, редко соответствовали образу убежденных борцов холодной войны. Большинство перебежчиков преодолевали «железный занавес» по причинам, имеющим мало общего с идеологией.

Оказавшись за границей, перебежчики попадали в тяжелые условия, сталкиваясь с несовершенными программами по их обеспечению и ассимиляции и испытывая трудности с адаптацией к совершенно новым обстоятельствам. В результате перебежчики, как правило, оказывались малополезными в качестве агентов американских планов в холодной войне.

Смежной проблемой были взаимоотношения перебежчиков с политической средой эмиграции, с которой они столкнулись в Германии. Перебежчики представляли собой новую волну — или, учитывая их небольшую численность, мини-волну — в и без того многообразной российской политической эмиграции. Антикоммунистические группы рассматривали перебежчиков как новых рекрутов для общего дела и стремились организовать их и повлиять на них. Но вскоре выяснилось, что встреча эмигрантов и перебежчиков будет отмечена несовпадением интересов и различным историческим опытом, напоминая об уже изученных противоречиях между предыдущими волнами эмигрантов. Вместо того чтобы укрепить проект создания антисоветской России за рубежом, перебежчики добавили еще один уровень раздора в эмигрантскую политику.

Перебежчики: миф и реальность

В глазах Запада времен холодной войны перебежчик был фигурой преувеличенного масштаба. Как отмечалось в главе 8, Совет национальной безопасности принял политику, направленную на использование перебежчиков в качестве стратегического оружия в холодной войне, опираясь на то, что перебежчики обладали актуальной информацией из СССР и имели авторитет как противники коммунизма. Для СМИ и общественного мнения перебежчики также предоставляли редкую возможность заглянуть за практически непроницаемый «железный занавес» позднего сталинского периода. Как выразилась одна швейцарская газета, наконец-то появились люди, которые «достоверно рассказали нам, как оно там, “на той стороне”».

Принимая во внимание потенциальные возможности перебежчиков в психологической войне, американские политики реагировали на несколько громких примеров этого явления в первые послевоенные годы. Первым стал побег в 1944 году Виктора Андреевича Кравченко (Kravchenko), который скрылся из советской закупочной комиссии в Вашингтоне, округ Колумбия. Опубликованные в 1946 году мемуары Кравченко «Я выбрал свободу» разоблачили ужасы коллективизации и принудительного труда в сталинском СССР и привели к судебному процессу о клевете против французских коммунистов, который в антикоммунистических кругах окрестили «процессом века». Вскоре после побега Кравченко и всего через несколько дней после окончания Второй мировой войны шифровальщик военной разведки Игорь Сергеевич Гузенко (Guzenko) бежал из советского посольства в Канаде — этот побег ужесточил отношение американцев к коммунизму, раскрыв шпионские сети в Канаде и США. В 1948 году Ольга Степановна Касенкина (Kasenkina), учительница, прикомандированная к советским дипломатам в Нью-Йорке, выпрыгнула из окна третьего этажа советского консульства, что в газетах было преподнесено как «прыжок к свободе». На основании этих широко прославленных побегов вашингтонская политическая элита пришла к выводу, что перебежчики являются не только перспективными агентами разведки и политической войны, но и предлагают американской общественности легко усваиваемую идею о моральном превосходстве Запада. Отдел планирования политики Джорджа Ф. Кеннана приписал «книге Кравченко, показаниям Гузенко в Канаде и побегу Касенкиной в Нью-Йорке» то, что они сделали «для пробуждения западного мира к пониманию истинной природы коммунистической тирании больше, чем что-либо другое со времен окончания войны».

Однако реальность побегов сильно отличалась от пропаганды на Западе. Раскрыть истинные голоса и мотивы перебежчиков — задача непростая, учитывая то, как их представляли и как они сами преподносили себя в годы холодной войны. Истории перебежчиков об их собственном прошлом, особенно те, что были опубликованы в виде мемуаров на английском и других западных языках, были сильно политизированы. Написанные литературными «призраками» из числа американских антикоммунистов — Исаак Дон Левин написал мемуары Касенкиной — эти воспоминания следовали стандартным «требованиям жанра», главным из которых было представление побега как сугубо идеологического акта. В этих сюжетах времен холодной войны трудно отличить факты от пропаганды.

Лучшими источниками для реконструкции мышления перебежчиков являются протоколы допросов, проводившихся разведывательными службами на Западе. Как секретные документы, созданные для целей разведки, эти допросы лишены пропагандистского характера мемуаров; будучи записями, сделанными обычно в течение нескольких месяцев после прибытия человека на Запад, они в меньшей степени искажены послевоенными влияниями, чем мемуары. Допросы показывают, что большинство перебежчиков того периода руководствовались в значительной степени неидеологическими факторами. Некоторые повторяющиеся темы в пятидесяти семи доступных файлах допросов показывают, что за мотивом бегства конкретного человека часто стояли определенные жизненные ситуации (см. Рисунок 9.1).

Рассмотрим следующие случаи: высокопоставленный гражданский служащий в Австрии, который бежал в 1954 году после того, как ввязался в драку в венском баре и был задержан советской военной комендатурой; армейский рядовой в Германии, который, чувствуя, что к нему «придираются» начальники, «ударил» своего командира взвода; и армейский сержант, который бежал в конце 1940-х годов, чтобы жениться на немецкой девушке, будучи убежденным, что ни для него, ни для его будущей невесты в советском блоке не может быть «счастливого будущего». Во всех трех сценариях побег был спасением от ожидаемого наказания в СССР, а не политически мотивированным голосованием ногами. Независимо от того, бежали ли они от политических репрессий, уголовного правосудия, военной дисциплины или неминуемой разлуки с немецкой возлюбленной, перебежчики бежали в отчаянии, убежденные, что им нечего терять.

---

Более высокий уровень жизни вне СССР	Романтические привязанности к иностранкам	Прослушивание зарубежного радио	Притеснение самого человека или членов его семьи в СССР (арест, коллективизация)	Нарушения во время службы	Условия работы до побега
20 (35,1%)	18 (31,6%)	18 (31,6%)	15 (26,3%)	14 (24,6%)	12 (21%)

Рисунок 9.1 Таблица причин, указанных в качестве мотивов бегства в пятидесяти семи допросах перебежчиков.

Все это не означает, что политическое недовольство не имело отношения к побегу. Большинство перебежчиков — включая тех, кто указывал на неидеологические факторы для объяснения своего бегства — критиковали советский режим, часто осыпая «Сталина и других советских лидеров безмерными оскорблениями». И все же допросы, вероятно, преувеличивали политические и идеологические мотивы перебежчиков. Будучи вырванными с корнем людьми, совершившими государственную измену против советского государства, перебежчики имели веские причины для того, чтобы «давать показания, которые будут приятны интервьюеру». На практике это означало «искажение их показаний» с целью подчеркнуть свою оппозицию советскому коммунизму, как отмечал один из допрашивающих.

В условиях такой структуры стимулов историк не может быть уверен, что перебежчики действительно разделяли те антикоммунистические взгляды, которые они высказывали, не говоря уже о том, что они думали так же в момент побега. В обзоре дел перебежчиков за 1954 год сотрудник ЦРУ, участвовавший в программах по работе с ними, утверждал, что люди часто «рационализировали свои побеги как следствие идеологических убеждений» post facto, уже после прибытия на Запад. Некоторые перебежчики, должно быть, проделывали эту работу памяти подсознательно, переоценивая свое прошлое в свете текущих реалий в процессе, слишком хорошо знакомом специалистам по устной истории. Другие же наверняка лицемерили. Например, допрашивающий усомнился в показаниях пограничника, бежавшего с советской территории в Иран, заподозрив, что здесь действовали «более непосредственные и веские» факторы, чем высказываемая допрашиваемым ненависть к коммунизму. В свете этих фактов один из сотрудников ЦРУ, вероятно, был прав, утверждая, что «лишь немногие случаи бегства советских граждан… могут быть однозначно и главным образом приписаны чисто идеологической мотивации». С этим был согласен и такой авторитетный деятель, как директор ЦРУ Аллен Даллес, заявивший на заседании СНБ в 1953 году, что для перебежчиков «стимулом были человеческие причины, а не высокие идеалы».

Для некоторых перебежчиков выражения антисоветских чувств, без сомнения, были искренними. Но даже в этих случаях антикоммунистические высказывания перебежчиков редко приобретали тот четкий характер, который надеялись услышать американские следователи. Часто оппозиция перебежчиков коммунизму основывалась на простом убеждении, что за границей жизнь лучше, чем дома. Общим рефреном был шок, который они испытали, обнаружив, что побежденные и оккупированные немцы живут лучше, чем советские люди. Сравнение уровня жизни в Германии и СССР заставляло «все больше и больше разочаровываться в русской жизни», как выразился один армейский геолог, бежавший из ГДР в начале 1950-х годов. Он противопоставлял Германию, где «даже простые люди жили в чистых домах и имели такие предметы роскоши, как гостевые домики и сады», Москве, которую он нашел «бедной и несчастной» во время своего отпуска в 1948 году. Перебежчики из сельской местности проводили еще более резкие контрасты, часто ссылаясь на впечатления, полученные от посещения своих семей в нищей послевоенной советской деревне. К таким идеологически чувствительным сравнениям добавлялись значительные привилегии, которыми пользовались некоторые высокопоставленные советские сотрудники в Германии в хаотичные первые месяцы после войны, что для некоторых офицеров означало приобретение автомобилей и наем прислуги. Для таких солдат и гражданских лиц Запад был желанной страной изобилия, но не обязательно объектом идеологической солидарности.

Таким образом, из протоколов допросов вырисовывается портрет перебежчиков как группы, движимой прежде всего стремлением к самосохранению и продвижению. Здесь нет ничего удивительного для исследователя советской истории. Как утверждал Стивен Коткин (Stephen Kotkin), советские граждане сталинской эпохи подходили к идеологии инструментально, «разговаривая по-большевистски», чтобы выжить в нестабильных условиях сталинского правления. Даже готовность перебежчиков переписывать свои биографии имела прецедент в сталинскую эпоху в виде стратегий граждан по уклонению от принуждения со стороны непредсказуемого партийного государства. Проблема заключалась в том, что озабоченность перебежчиков «непосредственными проблемами выживания», как несколько пренебрежительно выразился один из следователей, часто вступала в противоречие с ожиданиями американцев, что они будут преданы делу освобождения своей родины от советской власти. В свою очередь, этот разрыв между американскими планами и реальностью перебежчиков создал неблагоприятный фон для пребывания перебежчиков в Западной Германии и их взаимоотношений с американской властью.

Перебежчики как объекты правительственного планирования и благотворительности

Перебежчики не знали, чего ожидать, когда попадали в руки американцев. Хотя те, кто бежал от опасных ситуаций, могли мало задумываться об этом, некоторые нарушители границы прибывали на Запад с высокими ожиданиями комфортного существования. Часто такие амбиции были результатом радиопропаганды времен холодной войны. В передачах финансируемых США «Голоса Америки» и «Радио Освобождение» выступали недавно прибывшие перебежчики, которые обращались непосредственно к своим соотечественникам с восторженными описаниями того, как их приняли на Западе.

Перебежчики, оптимистично оценивавшие свои перспективы на Западе, часто бывали разочарованы. Первой реальностью, с которой они сталкивались, было интернирование в армейском лагере — обычно в Кэмп-Кинг (Camp King) близ Оберурзеля, который использовался нацистами во время войны для допросов пленных летчиков союзников, — и недели допросов, часто проводившихся представителями многочисленных ведомств, которые задавали одни и те же вопросы до тошноты. После этого изнурительного процесса американские разведчики делили своих подопечных на две широкие категории. Перебежчики, признанные полезными — то есть обладавшие такими желательными чертами, как подтвержденная благонадежность, знание секретных вопросов по прошлой работе, антисоветские убеждения, определенный уровень образования и административный опыт, — имели хорошие шансы найти работу в ЦРУ или других поддерживаемых США институтах времен холодной войны. Остальных перебежчиков, в основном рядовых солдат или обслуживающий персонал, ждала незавидная участь передачи властям Западной Германии. С сомнительными карьерными перспективами, плохим знанием или полным незнанием языков, кроме русского или других советских языков, и без опыта жизни за пределами СССР и его государств-сателлитов, эти перебежчики сталкивались с неопределенным будущим. В лучшем случае они получали пособие по безработице от немецкого правительства, которого, однако, едва хватало для выживания. И даже такой исход отнюдь не был гарантирован, как объяснял старый эмигрант-социалист Василий Федорович Бутенко (Butenko). Немцы вряд ли хотели содержать «своих бывших врагов», красноармейцев, «прошедших по Восточной Германии с огнем, мечом и неслыханным насилием». Часто не имея возможности получить работу и вынужденные жить в лагерях для перемещенных лиц (Ди-Пи), перебежчики оказывались во власти «бездеятельности, безнадежности, хронической и приводящей в отчаяние бедности».

Политики в Вашингтоне вскоре забеспокоились о моральном состоянии этой относительно небольшой группы перебежчиков из советского блока, прозябавших в Западной Германии и других местах. Как объяснял государственный секретарь Джон Фостер Даллес в меморандуме 1953 года, «ненадлежащие условия и всеобщее пренебрежение», с которыми сталкивались недавние перебежчики на Западе, давали советской пропаганде готовый повод для использования в своих целях. Ситуация была тем более разрушительной для американских проектов политической войны. Как гласила директива СНБ 1951 года, если правительство США надеялось извлечь выгоду из побегов — как путем использования перебежчиков в «разведывательных или оперативных целях», так и путем стимулирования будущих волн трансграничной миграции, — оно должно было обеспечить им «личную и экономическую безопасность», которая была необходима, чтобы они «почувствовали, что для них есть место в свободном обществе».

Отчасти для того, чтобы облегчить их трудное положение на Западе, Вашингтон в начале 1950-х годов принял многоплановую стратегию использования перебежчиков. Одним из аспектов этого плана был проект Добровольческого корпуса свободы (Volunteer Freedom Corps), «армии холодной войны», состоящей из воинских частей, набранных из беглецов из стран Восточного блока. Тот же закон, который санкционировал создание Добровольческого корпуса свободы — так называемая поправка Керстена к Закону о взаимной безопасности 1951 года, — также привел в действие Программу помощи беглецам (USEP). Программа направляла средства на прием «беглецов» из коммунистических стран, находившихся в Германии, Австрии, Италии, Греции и Турции, с целью переселения значительного их числа за пределы Европы.

Это была смелая программа по работе с перебежчиками, уже находившимися в западной орбите, и по подготовке к с нетерпением ожидаемому будущему оттоку населения из советского блока. Слишком смелая, на самом деле. «Армия холодной войны», набранная из перебежчиков из стран Восточного блока, так и не была создана, главным образом из-за противодействия со стороны европейских союзников Америки. Не менее разрушительной оказалась неспособность президента Гарри Трумэна убедить Конгресс либерализовать иммиграционную политику. Закон Маккарена — Уолтера 1952 года создал особые барьеры для въезда восточноевропейских перебежчиков, которые часто не имели документов. В свою очередь, эти просчеты в политике легли тяжелым бременем на Программу помощи беглецам, которая имела ограниченный мандат на оказание дополнительной помощи беглецам в Европе и других местах и не могла вызволить беглецов из деморализующей обстановки лагерей Ди-Пи. Фактически, USEP, вероятно, даже ухудшила моральный дух в лагерях, закрепив за беглецами привилегии, которые были недоступны остальной части перемещенного населения.

Программа USEP также страдала от недостатков в структуре управления. Косвенная административная структура программы беглецов, согласно которой частные некоммерческие добровольческие агентства распределяли помощь на основе государственных контрактов, оказалась громоздкой. Американские наблюдатели критически относились к двум американским контрактным организациям, специально уполномоченным работать среди русских перебежчиков: Толстовскому фонду (Tolstoy Foundation) и Американским друзьям русской свободы (American Friends of Russian Freedom – AFRF). Первая организация, возглавляемая Александрой Львовной Толстой, энергичной дочерью великого писателя Льва Николаевича Толстого, уже много лет активно занималась организацией помощи русским Ди-Пи и содействовала их эмиграции в США. В отличие от нее, AFRF была недавним изобретением, детищем американских патриотов из высшего общества, которые забеспокоились о судьбе беглецов в Европе, когда истории о них попали на страницы американской прессы. Обе благотворительные организации, как утверждали критики, развивали чрезмерно «грандиозные идеи» помощи русским перебежчикам в Германии, отказываясь при этом сотрудничать друг с другом для их реализации. Обе организации также страдали от хронической нехватки средств — отражение масштаба проблемы беглецов, которую предстояло решить, но, возможно, также результат расточительного и неумелого управления.

Обе благотворительные организации также столкнулись с политикой российской диаспоры. Толстовский фонд отталкивал некоторых эмигрантов, а также американцев своей националистической и православной миссией, которая рассматривала помощь беженцам как дело спасения христианских душ и восстановления исторической России. Со своей стороны, Толстая была ярой монархисткой с тесными связями в крайне правых политических кругах Нью-Йорка и Европы. Юджин Лайонс, первый руководитель Американского комитета освобождения от большевизма (Amcomlib), держался на расстоянии от Толстовского фонда, будучи убежденным, что любая связь с ним не принесет организации «ничего хорошего» в ее отношениях с различными эмигрантскими группировками. Очевидно, что благотворительность для перебежчиков была неразрывно связана с политическими разногласиями внутри диаспоры, воспроизводя модель, при которой американские антикоммунисты оказывались втянутыми во внутреннюю политику своих российских эмигрантских клиентов.

В результате множества проблем USEP оказала лишь ограниченное влияние на жизненные ситуации перебежчиков в Германии и Австрии. В начале 1955 года руководитель отдела SR (Советская Россия) ЦРУ отмечал, что «бедность и безнадежность» по-прежнему оставались обычным делом для большинства перебежчиков в Германии, и заявлял, что эта ситуация представляет собой «пропагандистское пятно на репутации Запада». Хуже всего было то, что появились свидетельства того, что перебежчики в Западной Германии представляли собой нестабильный элемент и даже угрозу безопасности. Как объяснял один из перебежчиков, оторванное от корней и тяжелое существование перебежчиков вело их к «моральному упадку», отмеченному уходом на черный рынок, воровством, пьянством и бандитизмом.

Ярким примером провала американской политики в отношении перебежчиков стал мюнхенский «Дом дружбы» (Friendship House) — приемный пункт для новых беглецов, открытый AFRF с большой помпой в 1951 году. Задуманный как символ американской дружбы к русскому народу, к 1957 году «Дом дружбы» «выродился» в «прибежище» для «криминальных или сомнительных эмигрантов различных национальностей», включая профессиональных преступников с Востока, носивших колоритные уголовные клички, такие как «Монах» (Семен Максимов) и «Однорукий» (Геннадий Алексеев). Еще более тревожными были свидетельства существования «прямой связи между эмигрантским криминальным подпольем и советскими агентами». Несколько осужденных или подозреваемых советских агентов жили в «Доме дружбы» или были друзьями его обитателей, включая шесть человек, которые вернулись в СССР в середине десятилетия. Превращение флагманского института американской благотворительности для русских беженцев в базу для организованной преступности и советского шпионажа показало, насколько слабо USEP облегчила дезориентированное и деморализованное состояние перебежчиков в Германии.

Перебежчики-бандиты и перебежчики-шпионы были позорным отклонением от пропаганды, изображавшей героических беглецов, которые дорожат свободой и изобилием на Западе. Точно так же дело обстояло и с растущим числом перебежчиков, которые, сравнивая западную пропаганду с реальностью на местах, разочаровывались в обществах, в которые они попали. В особенно резкой вариации на эту тему один перебежчик высказал мнение, что плохое обращение с перебежчиками показало, что «правительства западных и американских народов не хотят жить в дружбе и мире с нашими народами». Более того, он видел в несправедливостях, переносимых перебежчиками, не что иное, как «предвестие» того, как американцы будут обращаться с русскими в качестве оккупантов после будущей войны.

Можно понять то психологическое состояние, которое приводило перебежчиков к таким выводам. Для перебежчиков, которые совершили переход, наслушавшись радиопередач, обещавших хорошую жизнь на Западе, «подозрительность, недоверие» и «безработица», с которыми они столкнулись после своего перехода, стали жестоким пробуждением. Озлобленный настрой некоторых перебежчиков также отражал те колоссальные риски и жертвы, на которые они пошли. Перебежчики прекрасно понимали, что их нелегальный переход на Запад причинил вред друзьям, членам семьи или коллегам по работе, оставшимся дома. Характерным примером был инженер, бежавший в Западный Берлин в 1949 году. Когда два года спустя его интервьюировали для Гарвардского проекта по советской социальной системе, перебежчик, бывший теперь безработным, «смотрел с подозрением, снисхождением и презрением» на своего собеседника. Его враждебность, по-видимому, коренилась в непреодолимом чувстве вины и разочарования:

Переход наших людей на Запад — дело нелегкое, они рискуют своими жизнями. Каждый из них покрыт телами русских людей, которые были их друзьями и их родителями, их родственниками.

Ответ перебежчика отражал характерную дилемму перебежчика времен холодной войны. Западная пропаганда изображала бегство из коммунизма как героический поступок, но его можно было истолковать и как предательство не только своей родины, но и своих близких в СССР. В свете таких тревожных размышлений участь типичного перебежчика на Западе — расчетливая эксплуатация спецслужбами, за которой следовали пренебрежение и безразличие — была, безусловно, разрушительной. Неудивительно, что некоторые перебежчики приходили к выводу, что Запад ничем не лучше той коммунистической диктатуры, из которой они сбежали.

Встреча перебежчиков и эмигрантов

В целом негероическое происхождение перебежчиков, их смешанные мотивы, а также их скептическое или даже враждебное отношение к своим хозяевам создавали неблагоприятный контекст для их участия в холодной войне. В то же время, разворачивая Программу экстренной помощи советским беженцам (USEP) и поощряя новые волны перебежчиков, правительство США разрабатывало способы использования их против их родины. «Программа бегства» (Escapee Program) возникла из более широкого «Плана психологических операций для беглецов из советской орбиты», составленного Советом по психологической стратегии — комитетом, созданным администрацией Трумэна. «Фаза А» плана касалась приема и размещения беглецов, уже находившихся на Западе, в то время как «Фаза B» была направлена на стимулирование новых дезертирств и использование их как части «национальной психологической стратегии». Важным компонентом Фазы B было использование перебежчиков в нетрадиционных военных действиях, включая психологические операции, создание «эмигрантских групп» и даже формирование партизанских отрядов, состоящих из восточных европейцев. Этот план открывал возможности для развития проектов ЦРУ с использованием перебежчиков.

Перед ЦРУ встал ясный вопрос: чем политические проекты для перебежчиков будут отличаться от уже существующих операций, которые Управление проводило с русскими изгнанниками? ЦРУ, возможно, предпочло бы иметь дело с русскими перебежчиками и изгнанниками как с совершенно разными сущностями, но такой ход действий был невозможен. Перебежчики часто ассоциировались с эмигрантскими сообществами, особенно с активистами существующих антикоммунистических изгнаннических организаций, как только они прибывали в Германию или другие страны. Естественно, изгнанники интересовались новоприбывшими из СССР, которые предоставляли базу потенциальных новобранцев, важнейший источник информации об условиях на родине и аудиторию для эмигрантских идеологий. А перебежчики, которые часто не могли общаться на немецком или других языках, на которых говорили на Западе, обычно оказывались психологически или даже материально зависимыми от устоявшихся эмигрантских сообществ за рубежом. В результате взаимодействие между послевоенными перебежчиками и их соотечественниками, уже находившимися на Западе, повлияло как на политику эмиграции, так и на американские планы ведения политической войны.

Взгляд американцев был решающим для встречи перебежчика и эмигранта. По общему мнению американских чиновников, внутри сообществ русских и других бывших советских граждан на Западе существовала иерархия, согласно которой политическая значимость была обратно пропорциональна времени, проведенному за границей. Перебежчики были особенно ценны не только из-за разведданных об СССР, которые они могли предоставить, но и благодаря своей способности выражать «истинные желания и надежды русского народа», что делало их превосходными новобранцами для разного рода психологических операций. Однако перебежчики были «быстро истощающимися активами», поскольку их знание закрытого общества врага и, в более широком смысле, их легитимность как «правдорубов» со временем неуклонно снижались. Фактически, русские изгнанники уже были свидетелями этого закона убывающей отдачи в действии. Подобно тому, как планировщики и офицеры ЦРУ отдавали предпочтение изгнанникам второй волны перед первой волной, каждый послевоенный перебежчик, которого неизменно встречали как «свежего человека оттуда» (svezhii chelovek ottuda), притуплял авторитет изгнанников второй волны как интерпретаторов советских реалий и рупоров российского общественного мнения за рубежом.

Различие, которое американцы проводили между перебежчиками и изгнанниками, влияло на взаимные отношения между двумя когортами русских. Как правило, перебежчики оставались критичными по отношению к эмигрантским сообществам, в которые они попадали. Усвоив американскую точку зрения, что они являются более подлинными выразителями российского мнения, перебежчики представляли себя как «представителей широких народных масс» СССР, а не эмигрантов «в обычном смысле». Перебежчики были особенно пренебрежительны к эмигрантским политическим организациям, одну из которых сравнили с «сухой землей… которая рассыпается, если ее уронить». В некоторой степени такое презрение к нестройной политике диаспоры отражало тот факт, что перебежчики знали только страну, где царила воля правящей партии. На более базовом уровне перебежчики отвергали российское антикоммунистическое движение за рубежом, будучи убежденными, что они лучше понимают, чего хочет советский народ.

Взгляды изгнанников на перебежчиков были особенно двойственными. Политические активисты за рубежом нуждались в недавних перебежчиках, во многом из-за того внимания, которое американцы и другие иностранцы уделяли недавним выходцам из советской орбиты. Даже если оставить в стороне отношение американцев, сами изгнанники признавали, что недавние перебежчики предоставляли лучшее окно в советско-российское общественное мнение, существовавшее за пределами советского блока. Поскольку перебежчики лучше представляли текущую Россию, чем они сами, изгнанники стремились привлечь их на свою сторону для своих собственных организаций — шаг, который в одном документе был описан как укрепление «живой связи эмигрантов с родиной».

Ухаживая за перебежчиками, изгнанники оставались критичными к ним. Как ни парадоксально, советскость перебежчиков, в общем смысле того, что они были актуальными продуктами советского строя, делала их одновременно привлекательными и подозрительными для русских изгнанников. Сомнения были особенно сильны в отношении перебежчиков, которые ранее занимали высокопоставленные должности в советской системе; изгнанники иногда подозревали их в том, что они являются советскими засланцами. Перебежчик был опасной фигурой по той же причине, по которой он или она был политически перспективным — это напоминало то, как многие изгнанники первой волны встречали предположительно «красную» вторую волну много лет назад.

Образ перебежчиков в эмиграции также страдал от того, как они туда прибыли. Предыдущие когорты эмигрантских политических активистов определялись (на словах, если не на деле) борьбой против советского государства — либо в Гражданской войне в России, либо во Второй мировой войне. Напротив, бегство было актом спасения и поэтому потенциально неловкой отправной точкой для образа антикоммунистических бойцов. Один из лидеров эмиграции, глава Союза борьбы за освобождение народов России (СБОНР) Георгий Ильич Антонов, подчеркивал, что перебежчики — это «посланники своего народа», а не «беглецы из-под железного занавеса» — утверждение, которое указывало на существование споров по этому вопросу. Несомненно, чтобы избежать нежелательных ассоциаций с предательством или трусостью, ЦРУ выбрало для ЦОПЭ обозначение «послевоенные эмигранты» вместо альтернатив «перебежчики» (perebezhchiki) или «беженцы» (bezhentsy).

Помимо вопроса «борьба против бегства», существовали различные взгляды перебежчиков и изгнанников на советское и российское прошлое. Послевоенные перебежчики часто гордились тем, что сражались на советской стороне во Второй мировой войне, что было отголоском общего патриотического подъема в СССР во время и после войны. Как гласила пропаганда ЦОПЭ, «любовь к родине» вдохновила перебежчиков сначала сражаться против нацистского правления, а затем противостоять коммунистической тирании. Такая позиция сталкивалась с исторической памятью большинства изгнанников второй волны, чья политическая идентичность была неразрывно связана с коллаборационистским власовским движением. Таким образом, перебежчики разжигали напряженность вокруг Второй мировой войны и коллаборационизма, которая отмечала участие власовцев в холодной войне, как рассматривалось в главе 3.

Изгнанники и перебежчики были связаны друг с другом в неловких объятиях, где взаимные интересы смешивались с подозрениями и ревностью. Сложность взаимодействия перебежчиков и эмигрантов проявилась в политической карьере самого важного русского перебежчика того периода — Григория Петровича Климова. Высокопоставленный инженер Советской военной администрации, свободно владевший немецким и английским языками, Климов быстро оказался в центре внимания общественности на Западе после того, как сбежал в Западный Берлин в 1948 году. Сразу после прибытия в Западную Германию НТС помогал Климову «во всем», публикуя его мемуары в издательстве «Посев» и организуя его лекционный тур по Германии. Однако Климов сопротивлялся уговорам солидаристов. Климов мало интересовался идеологией НТС, но, возможно, более важным обстоятельством был тот факт, что у него были прибыльные возможности трудоустройства вне эмигрантских организаций. К 1950 году Климов начал работать с А. М. Мильрудом (A. M. Mil’rud) — агентом военной разведки США, чье участие в продвижении правого крыла русской эмиграции обсуждалось в главе 4. Мильруд и Климов собрали группу перебежчиков с литературными способностями для публикации антикоммунистической пропаганды, включая сатирический журнал под названием «Сатирикон». Имея прямую связь с американской разведкой, Климов не нуждался в том, чтобы работать через солидаристов, которые, в конце концов, были лишь клиентами агентства — и лишь отчасти заслуживающими доверия.

Мильруд и Климов вскоре оказались в центре жестокого конфликта с участием перебежчиков, различных частей эмигрантской антикоммунистической сцены и их американских покровителей. В 1952 году ЦРУ запустило проект (криптоним: AEVIRGIL) по созданию организации русских перебежчиков, возглавляемой Климовым и кругом перебежчиков вокруг него. Одновременно левое крыло русской эмиграции, сгруппированное в «Лиге борьбы за свободу народа» (League of Struggle for People’s Freedom) в Нью-Йорке, стремилось организовать недавних перебежчиков самостоятельно. У левых были веские причины ухаживать за перебежчиками: у них практически не было последователей в Европе, и они не смогли наладить тесную связь с власовцами, как обсуждалось в главе 3. Д. Ю. Далин и Б. И. Николаевский развивали связи с группой перебежчиков, проживавших в Гамбурге, которую неофициально возглавлял майор Василий Михайлович Денисов.

Гамбургский кружок, как сообщалось, включал «кадровых военных, бывших партийных работников, бежавших на Запад по личным причинам, и нескольких бывших сотрудников органов государственной безопасности». По-видимому, меньшевики, изгнанные из России Лениным, нашли общий язык с такими бывшими сталинистами, и некоторые из перебежчиков даже писали статьи для меньшевистской публикации «Социалистический вестник». Это был прекрасный пример того, что эмигрантская политика создавала странные союзы. В возникшей запутанной ситуации русские перебежчики в Германии разделились на два враждебных лагеря: один был связан с правым Климовым в Мюнхене, а другой базировался вокруг Денисова в Гамбурге. Когда лидер «Американского комитета по освобождению народов России» (Amcomlib) Юджин Лайонс попытался примирить их, пригласив союзников Климова и Денисова к себе домой в Нью-Йорке, его гости едва не подрались. Ситуацию еще больше осложняло то, что у враждующих перебежчиков были разные связи с американской властью. Если Климов был напрямую связан с ЦРУ через Мильруда, то Денисов и старые социалисты имели основания надеяться на поддержку Amcomlib в их попытке организовать недавних перебежчиков. Столкновение из-за перебежчиков совпало с кратким существованием «Координационного центра антибольшевистской борьбы» (КЦАБ), объединенной фронтовой организации, в создании которой Лига сыграла ключевую роль. Неутомимый эмигрантский деятель Николаевский давил на своих покровителей из Amcomlib, чтобы те создали «Отдел послевоенных перебежчиков» в КЦАБ.

Конфликт из-за перебежчиков достиг апогея в ноябре 1952 года в Мюнхене. По-видимому, пытаясь предотвратить аналогичное событие, готовившееся в рамках КЦАБ, Мильруд и Климов, который в то время находился под «довольно жестким контролем KUBARK [ЦРУ]», собрали «Конгресс послевоенных эмигрантов из СССР». Конгресс едва ли можно было назвать хорошо организованным мероприятием. Многие выступающие выражали недовольство тяжелым положением перебежчиков в Германии — гнев, которому Климов пытался противостоять аргументом, что создание «боевого союза» с Западом приведет к улучшению их положения. Еще более разрушительным было то, что перебежчики, связанные с группой Денисова, прибыли из Гамбурга и оказали решительное сопротивление — настолько сильное, что Мильруд был вынужден вмешаться в работу конгресса, чтобы восстановить порядок. Если финансирование крупной конференции перебежчиков практически неизвестным Мильрудом было недостаточно подозрительным, то его вмешательство в ход событий показало, что встреча не была «делом всех эмигрантов», как утверждалось.

Вмешательство агента разведки в работу конгресса стало неловким началом проекта ЦРУ по работе с русскими перебежчиками. Хотя организаторы конгресса требовали, чтобы участники хранили молчание о том, что произошло, новости о конгрессе быстро распространились по всей российской зарубежной прессе, вызвав жаркие дебаты. Изгнанники, связанные с КЦАБ, были в ярости от того, что они считали правым переворотом в среде перебежчиков. Писавший в «Социалистическом вестнике» меньшевистский старейшина Рафаил Абрамович перечислил список претензий, которые, безусловно, поступили к нему из лагеря Денисова: Мильруд и Климов настроили конференцию в свою пользу, дали слово только своим сторонникам и даже прибегли к «подкупу, обыскам на дому, запугиванию и угрозам действий со стороны американской и немецкой полиции» против гамбургской группы. Нарушая кодекс молчания о таких делах, Абрамович намекнул на роль спецслужб США, которые он назвал «организациями, чьи имена известны одному лишь Господу», в организации конгресса. Он также критиковал Amcomlib за то, что они позволили конгрессу состояться — и, косвенно, за то, что они не защитили интересы Лиги и других организаций, приверженных проекту единого фронта. Очевидно, Абрамович пытался надавить на Amcomlib, чтобы те приняли его сторону, надеясь стравить одних американских борцов холодной войны с другими.

Абрамович неверно оценил ситуацию в Вашингтоне. ЦРУ твердо контролировало дела перебежчиков, а не Amcomlib, который, в любом случае, столкнулся с усиленным вниманием в Вашингтоне в то время из-за суматохи кампании единого фронта. Между тем, русские эмигрантские издания практически единодушно предостерегали Абрамовича, несомненно, из страха, что, разоблачив роль офицеров американской разведки в конгрессе (хоть и не называя имен), он рискует полностью прекратить американское покровительство изгнанникам.

Как оказалось, ухаживания Абрамовича и Николаевского за перебежчиками были ошибочным начинанием в более фундаментальном смысле. Задолго до того, как собрался конгресс перебежчиков Мильруда, союзник Лиги В. М. Денисов действовал непредсказуемо, в частности, совершив «резкую атаку на социализм и меньшевиков» на одной из встреч в рамках переговоров о едином фронте. Бутенко, лидер нью-йоркской Лиги, восхищался Денисовым как «умным» и «крепким мужиком» (krepkii muzhik), но раздражался его постоянными просьбами о деньгах. Значение неустойчивого поведения Денисова и, возможно, также непримиримости его небольшой группы союзников стало ясным только в 1955 году, когда он был арестован при переходе из советской в британскую зону Германии с фальшивыми документами и крупной суммой денег. Денисов был советским агентом, которому было поручено разжигать междоусобицу в эмигрантской среде, и он играл эту роль умело. Эпизод с Денисовым был настолько постыдным, что Николаевский и другие меньшевики — политические бойцы еще со времен царей — полностью отошли от политики и ушли в свою интеллектуальную работу. Приход перебежчиков на антикоммунистическую сцену повторил разрушительные тенденции, слишком знакомые по другим эпизодам американо-эмигрантского сотрудничества: межэмигрантские распри, отсутствие координации со стороны американцев, плохо хранимые секреты и советские «кроты».

Партия перебежчиков Америки

Несмотря на фиаско в Мюнхене, ЦРУ продолжило свою инициативу с перебежчиками. Фактически, сотрудники ЦРУ в Германии были оптимистичны в том, что ЦОПЭ, продукт злополучного конгресса перебежчиков, станет эффективным инструментом против советского государства — или, по крайней мере, окажется более полезным, чем русские эмигрантские группы, которые Агентство поддерживало как организации для ведения психологической войны. Одним из источников их уверенности был жесткий контроль, который ЦРУ удерживало над ЦОПЭ. С самого начала лидеры организации были «посвящены» в роль ЦРУ и поэтому понимали, что американская поддержка «должна быть довольно быстро прекращена, если группа решит уйти в сторону, неприемлемую для куратора [sic] и его организации». Еще более важным в отношении ЦРУ к ЦОПЭ была вера в то, что перебежчики, вооруженные знаниями о советской системе и черпающие моральный авторитет из того, что они бросили ей вызов, окажутся особенно эффективными в ведении психологической войны против своей родины. Как объяснил офицер ЦРУ, участвовавший в проекте, ЦОПЭ позволит «сегодняшнему русскому» говорить «со своими братьями» по ту сторону железного занавеса — сценарий, который якобы открывал уникальные возможности для разжигания антикоммунистических настроений на советском внутреннем фронте.

Слишком оптимистичный взгляд ЦРУ на ЦОПЭ был преувеличен, как уже свидетельствуют неутешительные результаты берлинских операций организации, обсуждавшиеся в главе 8. Специфические черты этой организации — ее жесткое подчинение ЦРУ и состав из перебежчиков — привели как к непредвиденным последствиям, так и к преимуществам. Благодаря американскому контролю, правда, ЦОПЭ избежала болезненных внутренних трещин, которые терзали практически каждую изгнанническую группу в 1950-х годах. Проще говоря, ЦРУ отказывалось позволить идеологическим вопросам стать предметом раздора внутри организации. В первые несколько лет организация сформулировала немногое в плане объединяющих политических принципов, кроме общего желания «вышвырнуть мерзавцев» из Кремля, как выразился куратор из ЦРУ. Когда ЦОПЭ все же приняла программу в 1954 году, она была настолько «чрезвычайно широкой и чрезвычайно либеральной», что практически ни один эмигрант не мог найти повод для спора.

Тесный контроль ЦРУ и вытекающая из него идеологическая аморфность, однако, были палкой о двух концах. Было «открытой тайной» в эмигрантских кругах, что ЦОПЭ работает непосредственно на ЦРУ. Удивительно, но выступавшие на собрании ЦОПЭ в 1957 году в Берлине дошли до того, что «намекали, что они каким-то образом связаны со спецслужбами Запада», согласно сообщению присутствовавшего там восточногерманского информатора. Нет сомнений, что открытая тайна о рождении ЦОПЭ под эгидой ЦРУ была источником слабости и деморализации для организации. По мнению одного перебежчика, который покинул организацию, изгнанники, сгруппированные в ЦОПЭ, были «наемниками» (naemniki), чья политическая деятельность ограничивалась выполнением приказов сверху. Агенты ЦРУ также осознавали эту проблему. Находясь под пристальным вниманием американцев и не имея возможности разработать собственную повестку дня, ЦОПЭ оставалась «пассивным и политически бессмысленным сборищем эмигрантов», как признал начальник базы ЦРУ в Мюнхене. Зачем перебежчикам тратить свою энергию на организацию, которая была лишь «ширмой или фасадом» для операций, проводимых агентами разведки?

Зависимость ЦОПЭ от перебежчиков также была палкой о двух концах. ЦРУ испытывало трудности с поиском достаточного количества перебежчиков для работы в ЦОПЭ, численность которой составляла всего 200 человек в Западной Германии в 1955 году (включая меньшее число оплачиваемых сотрудников). Одной из проблем было то, что количество советских дезертирств на самом деле уменьшалось в Германии на протяжении 1950-х годов, несмотря на ресурсы, вложенные в операции REDCAP по стимулированию бегства. Хуже того, те перебежчики, которые все же прибывали на Запад, были в основном советскими солдатами, «молодыми ребятами с очень малым образованием и отсутствием значимых лидерских качеств», возможно, полезными как разовые источники информации, но вряд ли перспективными в качестве оперативников антикоммунистической организации. Более того, практически все лидеры ЦОПЭ дезертировали в период с 1945 по 1948 год и поэтому проходили жизненный цикл от перебежчиков к эмигрантам, описанный выше. Фактически, проблема с кадрами в ЦОПЭ стала настолько серьезной, что ее заставили передать свои операции на аутсорсинг русским изгнанникам, принадлежащим к другим антикоммунистическим организациям. Вскоре ЦРУ смирилось с реальностью, что отличительная «концепция» организации по представлению интересов перебежчиков становится «больше фикцией, чем фактом». В 1956 году ЦОПЭ сменила название на «Центральное представительство политических (вместо послевоенных) эмигрантов», что позволило организации сохранить свою аббревиатуру, но представляло собой неявное признание того, что она больше не представляет недавних перебежчиков.

ЦРУ также обнаружило, что многие перебежчики не были в полной мере убежденными антикоммунистами. Налицо была приверженность перебежчиков к самопродвижению, что, как обсуждалось выше, часто становилось очевидным в самих условиях дезертирства. Перебежчики, вступавшие в ЦОПЭ, часто делали это для того, чтобы улучшить свои жизненные шансы в сложной новой среде. Кураторы организации из ЦРУ признавали, что улучшение «материального положения» членов ЦОПЭ является «самым важным аспектом ситуации», с которой она сталкивается.

Соответственно, офицеры ЦРУ проводили обширную «социальную» работу для ЦОПЭ, которая включала оказание давления на соответствующие организации USEP, чтобы «добиться помощи для особенно нуждающегося человека или семьи» в орбите организации. Тот факт, что кураторы ЦОПЭ тратили так много времени на удовлетворение повседневных нужд ее членов, отражал текущие трудности, с которыми сталкивались перебежчики, конечно, но также указывал на пределы стремления изгнанников бороться с советским государством. Сомнительная приверженность перебежчиков борьбе в холодной войне — по крайней мере, в тех формах, в которых ее направляли агенты ЦРУ — стала ясной, когда возник вопрос об эмиграции из Европы. Когда Закон о помощи беженцам 1953 года (Refugee Relief Act) предложил перемещенным лицам новые возможности эмигрировать в Соединенные Штаты, многие лидеры ЦОПЭ объявили о своем намерении уехать как можно скорее. На одном уровне не было ничего удивительного или осуждающего в том, что перебежчики стремились к выходу: их жизнь в Германии была нестабильной, а страх войны на европейском континенте заставлял их опасаться своей судьбы, если Западная Германия будет захвачена советской армией. Более того, не стоит считать стремление фигур ЦОПЭ покинуть континент как знак того, что их антикоммунизм был каким-то искусственным. Однако желание начать новую жизнь как можно дальше от своей мстительной родины плохо сочеталось с антикоммунистической воинственностью организации и ее восточной ориентацией. Вопреки ожиданиям американцев, перебежчики вели себя больше как беженцы, спасающиеся с родины, чем как изгнанники, преданные ее освобождению.

Эмиграция фигур ЦОПЭ в Соединенные Штаты угрожала лишить организацию кадров для операций на важнейшем немецком фронте. Хуже того, отъезд нескольких лидеров ЦОПЭ в Соединенные Штаты поставил под сомнение жизнеспособность самой организации, настолько, что офицеры ЦРУ даже пытались вернуть некоторых деятелей ЦОПЭ из Соединенных Штатов в Европу в качестве сотрудников Управления. Отъезд в Соединенные Штаты был также проблематичным из-за того, что становилось с перебежчиками и изгнанниками, когда они прибывали туда. Этот шаг часто означал конец антикоммунистической карьеры перебежчиков, и не только потому, что жесткие ограничения на способность ЦРУ действовать на территории США лишали эмигрантскую антикоммунистическую сцену финансирования. В Соединенных Штатах изгнанники обычно становились озабоченными «зарабатыванием на хлеб насущный» в новой и трудной среде, а не борьбой против советского врага, который теперь казался далеким.

Показательным примером был Петр Афанасьевич Пирогов, советский летчик, который посадил свой самолет в американской зоне Австрии в 1948 году в ходе широко разрекламированного дезертирства. После иммиграции в Соединенные Штаты в 1949 году Пирогов нашел работу, купил небольшой дом в сельской Александрии — он испытал «величайшее желание строить, когда понимаешь, что это для себя» — и создал семью с эмигранткой украинского происхождения. Но эта иммигрантская идиллия была обманчивой. Судья отклонил его заявление на гражданство в 1955 году по условиям Закона о внутренней безопасности; его положение о том, что иммигранты должны провести десять лет вне «тоталитарных» организаций, дисквалифицировало Пирогова, который был членом Комсомола, как и большинство советских граждан его поколения. За кулисами Пирогов также потерял расположение ЦРУ, организации, которая помогла ему иммигрировать в Соединенные Штаты и даже оплатила его дом. В 1954 году ЦРУ назначило его главой зарождающегося американского отделения ЦОПЭ. Однако Пирогов был неактивен в своей роли — он «оживал» в организации «только когда собирал свои ежемесячные 300 долларов» — и был бесцеремонно брошен ЦРУ в 1956 году, когда потребовал повышения зарплаты.

Климов, основатель ЦОПЭ, в американской эмиграции пошел по сценарию более драматичному, чем Пирогов. В 1954 году Климов иммигрировал в Соединенные Штаты, где продолжил работать на ЦРУ. Например, он был в центре пропагандистских усилий, окружавших один из самых известных случаев дезертирства того периода: решение девяти советских моряков с танкера «Туапсе», захваченного Китайской Республикой в 1954 году, переехать в Соединенные Штаты, а не возвращаться домой. Вскоре, однако, Климов разорвал свои связи с ЦОПЭ, «полностью осудив ее в процессе». В 1956 году офицер ЦРУ и психолог посетили Климова на фоне опасений, что он становится «озабоченным темой сексуальных отклонений» и делает некоторые «скабрезные и причудливые обвинения против некоторых своих бывших коллег». Хотя документ не предлагает подробностей, более поздняя деятельность Климова дает некоторые подсказки. В 1971 году Климов написал предисловие ко второму изданию своей книги о своем побеге из советского блока. Высказывая гневные жалобы на обращение с ним со стороны офицеров ЦРУ, которых он называл «гангстерами», Климов сформулировал некоторые решительно «причудливые обвинения». Американские сотрудники разведки были садистами и латентными гомосексуалистами, утверждал он — понятие, которое он развил в теорию о том, что «выродки правят миром», которую он распространял в Интернете вместе с антисемитскими нападками до своей смерти в 2007 году.

Причины трансформации Климова из доверенного актива ЦРУ в неуравновешенного теоретика заговора остаются неясными. Однако его выход с орбиты ЦРУ намекал на психологический урон, нанесенный советским перебежчикам жизнью, проводимой по прихоти сил, находящихся вне их контроля. В опыте многих перебежчиков испытание рискованного побега — которому часто предшествовали и который провоцировали угрожающие обстоятельства в советском блоке — уступало место пугающему, неустроенному и нищему существованию на Западе. Они должны были бороться с вопросом, было ли оправдано их предательство советского государства, а возможно, и конкретных людей, которых они оставили позади. Хуже того, перебежчики часто чувствовали, что они были использованы и обмануты западными правительствами и чиновниками, под чью опеку они себя отдали. Учитывая все это, вряд ли стоит удивляться, почему перебежчики оказались неэнергичными бойцами холодной войны, по крайней мере, согласно стандартам, навязанным агентами ЦРУ.

Перебежчики из плоти и крови, однако, были затмены их пропагандистским представлением. Действительно, представление о перебежчике, бытовавшее на Западе времен холодной войны — как о фигуре, которая покинула коммунистический блок по принципиальным соображениям и которая посвятила себя борьбе с коммунизмом из-за рубежа, — было скорее фикцией, чем реальностью. Как видно из политических операций, обсуждавшихся в главе 7, программа по работе с перебежчиками в США опиралась на проецирование и манипулирование нарративами для массового мнения — в данном случае, акт пересечения границы времен холодной войны с его символизмом и легко понятной моральной ценностью.

Разрыв между идеалом и реальностью характеризовал также вхождение перебежчиков в эмигрантские сообщества в Германии. Прибытие перебежчиков праздновалось американскими политиками, но также и русской диаспорой, поскольку они имели репутацию более подлинных антисоветских русских, чем их соотечественники за рубежом. Такие ожидания оказались пустыми. В некотором смысле, перебежчики заняли свое место как еще одна волна — или, учитывая их очень небольшое число, мини-волна — в продолжающемся формировании России за рубежом. Подобно предыдущим группам изгнанников, которые были выброшены на далекие берега, перебежчики принесли свои собственные программы в антикоммунистическую среду и оказались втянуты в политическую борьбу и дебаты через поколения. И подобно второй волне много лет назад, перебежчики были обласканы институтами холодной войны и эмигрантскими антикоммунистами, но иногда также вызывали у них недоверие. Однако в одном смысле перебежчики отличались от других изгнанников в своих политических обязательствах. Больше, чем первые две волны, перебежчики напоминали беженцев, которые не хотели ничего больше, чем переселиться как можно дальше от советской власти.

Перебежчики не могли возродить состояние антикоммунистических русских эмигрантов так, как от них ожидалось. Хуже того, идентичность перебежчиков все чаще ставилась под сомнение среди антикоммунистических русских. В середине десятилетия советское правительство начало новую кампанию, призванную сделать движение через железный занавес более двусторонним делом. Точно так же, как Соединенные Штаты и их союзники принимали перебежчиков с Востока, советская сторона стремилась облегчить движение в другом направлении. Появление контр- или пере-дезертирства как инструмента советской политики создало экзистенциальную угрозу для русских антикоммунистических организаций.

ЧАСТЬ IV

КОНЕЦ РОМАНА

Упадок эмигрантского антикоммунизма

10

«Все будет прощено»

Советская кампания за возвращение на Родину

«Не задумывались ли вы, почему вдруг наспех сколоченный комитет произнес такие трогательные слова о нас, бывших советских гражданах, живущих за границей?» Письмо, опубликованное в эмигрантском журнале в 1955 году, было адресовано просто «Косте», который читал русскоязычное издание «За возвращение на родину!», выпускаемое спонсируемым Советским Союзом Комитетом за возвращение на родину. Из своей штаб-квартиры в Восточном Берлине новый комитет публиковал «трогательные» описания жизни, ожидавшей перемещенных советских граждан, вернувшихся домой, изобилующие рассказами о приносящей удовлетворение работе, счастье воссоединения со своим народом и встречах с давно разлученными семьей и друзьями. Автор предупреждал Костю не становиться жертвой «красиво подобранных слов», которые представляли собой «ужасную ложь». Возвращение к ненавистному советскому режиму было «прекрасной ловушкой, из которой вы никогда не выберетесь».

Спустя несколько лет после смерти Сталина коллективное руководство в Кремле обратилось к задаче, которую оно не смогло выполнить десятилетием ранее: репатриации советских граждан, находящихся за рубежом. В отличие от послевоенного прецедента привлечения западных правительств к принудительной репатриации в районах, находившихся под их управлением, советское правительство теперь стремилось убедить изгнанников второй волны, а также небольшое число послевоенных перебежчиков вернуться в СССР добровольно. На первый взгляд, советский план по заманиванию изгнанников обратно в СССР мог показаться реалистичной перспективой. Сталин был мертв, коммунизм шел по пути либерализации, и, что самое важное, советская власть теперь обещала, что ее заблудшие сыновья и дочери будут интегрированы в советское общество с прощением их грехов.

Таковы были истоки письма к Косте, которое появилось в издании власовского Союза борьбы за освобождение народов России (СБОНР/SBONR), посвященном противодействию новой советской кампании по репатриации. Было ли это подлинное письмо другу или просто пропагандистский материал, написанный для публикации, послание Косте несло в себе угрозу, которую кампания по возвращению представляла для русских антикоммунистов за рубежом. В нем признавалось, что условия жизни на Западе были «суровыми» и что «хлеб, купленный на чужбине, был горьким». Но Костя должен помнить, что «его десятилетнее пребывание здесь, на Западе, стало исключительным свидетельством» свободному миру о природе коммунизма, «заклятого врага человечества». Иными словами, Костя должен сохранять веру в антикоммунистическую миссию, несмотря на жалкую долю жизни за границей — и, как подразумевало письмо, не поддаваться искушению поверить в «красиво подобранные слова» советского государства о жизни в СССР.

Та немногочисленная литература, которая существует о репатриационной кампании 1950-х годов, представляет ее как явный провал советского правительства. Справедливо отмечается, что большинство советских изгнанников в Европе и других местах остались в эмиграции, отвергнув перспективу жизни при режиме, который они ненавидели, и отказавшись верить обещаниям, что репатрианты не подвергнутся репрессиям в СССР. Этот аргумент имеет определенные основания, но он не полон. Для советской стороны кампания по возвращению не достигла своей прямой цели — перемещения большого количества людей через «железный занавес», но она продвинулась гораздо дальше в достижении побочной цели: дестабилизации антикоммунистической эмиграции на Западе. В этой главе утверждается, что кампания была советским наступлением в продолжающейся политической войне, которую две супердержавы вели внутри среды русской эмиграции. Комитет за возвращение, также известный как «Комитет Михайлова» по имени его главы, генерал-майора и бывшего военнопленного Н. Ф. Михайлова, функционировал как прикрытие для деятельности советской разведки на Западе, в частности для усилий КГБ по поиску, наблюдению и установлению контактов с советскими гражданами за рубежом. Более того, кампания была нацелена на антикоммунистических изгнанников, используя предложения о возвращении как средство деморализации и раскола антисоветской эмигрантской среды. Если взять в качестве примера письмо, то независимо от того, поддался ли Костя «прекрасной ловушке», якобы расставленной для него, деятельность Комитета по возвращению создавала чувство сомнения и недоверия среди изгнанников, которые боялись, что кто-то из их рядов может нарушить строй и встать на сторону советского правительства.

Несмотря на свое разрушительное воздействие на эмигрантский антикоммунизм, кампания по возвращению имела непредвиденные последствия для советской власти. Она подтолкнула изгнанников и их американских покровителей друг к другу, что было развитием событий, противоположным целям КГБ в отношении эмиграции в тот период. В частности, Американский комитет по освобождению от большевизма (Amcomlib), который пережил болезненный раскол с изгнанниками во время кампании «единого фронта», теперь стремился восстановить мосты с русскими эмигрантскими политическими организациями, чтобы противостоять кампании по возвращению. Таким образом, кампания по повторному дезертирству продолжила самоподдерживающуюся динамику эмигрантской политической сцены, в которой наступление спецслужб одной супердержавы вызывало ответную реакцию со стороны спецслужб другой.

Кампания по возвращению как «Психологическая операция»

Если появление Комитета Михайлова ознаменовало новый серьезный вызов для русских изгнанников, оно также представляло собой базовую преемственность в официальных советских взглядах на них. Преемники Сталина унаследовали болезненный взгляд диктатора на диаспору как на рассадник антисоветских заговоров и поэтому сохранили цель репатриации своих бывших граждан. Новый подход к проблеме эмиграции возник среди постсталинского руководства, которое искало решения проблем сталинской эпохи во многих сферах. В меморандуме 1954 года, послужившем катализатором репатриационной кампании, глава КГБ Иван Александрович Серов подчеркнул опасность того, что перемещенные советские граждане могут быть использованы против СССР в случае войны в Европе. Разумеется, тот факт, что русские изгнанники пользовались поддержкой Соединенных Штатов, делал старое дело противодействия антикоммунистам в эмиграции особенно неотложным.

То, что репатриация была связана с событиями десятилетней давности, стало очевидным сразу. Первые шаги кампании по возвращению, казалось, напоминали события 1945 года. Перед поездкой Конрада Аденауэра в Москву в 1955 году советский премьер Николай Александрович Булганин призвал к возвращению советских граждан из Германии в СССР, вопреки их статусу беженцев. Требование Булганина повергло советских изгнанников в Германии, как русских, так и нерусских, в панику. Возможно, беспокоились они, Федеративная Республика Германия (ФРГ) согласится на насильственную репатриацию бывших советских граждан в Германии в обмен на возвращение немецких военнопленных, все еще томящихся в СССР со времен Второй мировой войны, освобождения которых правительство Аденауэра так стремилось добиться.

Такие опасения были преувеличены. Повторения насильственной репатриации не последовало бы как потому, что ФРГ предоставила оставшимся в стране советским перемещенным лицам юридическое убежище, так и потому, что контекст холодной войны делал такой образ действий немыслимым. Тем не менее, страхи изгнанников были легко объяснимы, так как репатриационная кампания десятилетней давности оставалась свежей в их памяти. Даже если она наталкивалась на противодействие Западной Германии, кампания по возвращению была болезненным напоминанием изгнанникам об их незащищенности.

Примерно в то же время советское правительство развернуло масштабную и изощренную пропагандистскую кампанию за возвращение. Из своего офиса в Восточном Берлине Комитет за возвращение на родину вел русскоязычные передачи по восточногерманскому радио, издавал журнал, а также организовывал личные контакты между изгнанниками и советскими гражданами. Через эти различные средства массовой информации и способы связи послание Комитета Михайлова изгнанникам следовало довольно последовательной схеме. Представляя манихейский разрыв между изгнанием и СССР, оно призывало эмигранта «вырваться из трясины эмиграции и вернуться к своим солнечным родным берегам». Чтобы подкрепить это послание, комитет рекламировал постановление Совета Министров, согласно которому репатрианты могли поехать в СССР бесплатно и по прибытии получили бы работу и жилье. Эти обещания избавления подкреплялись восторженными рассказами о советской жизни, а также песнями и стихами, которые имели «лишь одну цель — вызвать у слушателя как можно более сильную тоску по дому», как выразился обзор радиопередач комитета, сделанный сотрудниками «Амкомлиба» (Amcomlib).

Как наверняка понимало советское руководство, даже самая убедительная пропаганда не могла развеять страх изгнанников перед тем, что они станут мишенью после своего возвращения — убеждение, которое было особенно распространено среди бывших коллаборационистов, доминировавших на эмигрантской политической сцене. Чтобы справиться с этой дилеммой, советские лидеры приняли законодательство, призванное продемонстрировать, что родина примет изгнанников с распростертыми объятиями, независимо от их истории оппозиции ей. Таково было происхождение указа Президиума Верховного Совета 1955 года «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Мера амнистировала советских граждан, служивших в национальных легионах и других частях вермахта в званиях до старшего офицерского состава. Граждане, совершившие «тяжкие преступления против советской власти» во время войны, не подлежали массовой амнистии — хотя, если они «явились с повинной» советским властям, они получали смягченные приговоры в виде ссылки в отдаленные районы страны на срок до пяти лет.

Более того, указ допускал возможность того, что даже самые виновные предатели и военные преступники — руководители нацистских «карательных органов» и пропагандистских организаций, а также лица, которые были «вовлечены в антисоветские организации» после войны — могут полностью избежать наказания, если они «искупят свою вину патриотической деятельностью в пользу Родины». Действительно, советские власти предложили пример такого прощения, когда два агента НТС, Н. И. Якута (Iakuta) и М. П. Кудрявцев (Kudriavtsev), заброшенные в рамках инфильтрационных операций «Каркас» (Carcass), обсуждавшихся в главе 7, были схвачены на советской земле в 1954 году. Вместо того чтобы быть казненными за измену, как предыдущая группа задержанных агентов годом ранее, два изгнанника, как утверждалось, были прощены и получили возможность жить полноценной жизнью как советские граждане.

Аппарат убеждения и законодательные стимулы, нацеленные на изгнанников, были тщательно проработаны. Однако стимулирование возвращения изгнанников не было единственной целью кампании, которая также являлась операцией психологической войны против эмигрантского антикоммунизма и его американских спонсоров. Кампания за возвращение была нацелена на изгнанников, активных в антисоветских организациях, а также на операции «Амкомлиба», которые консолидировались в середине десятилетия — конечно, ту подгруппу изгнанников, от которой меньше всего ожидали возвращения в СССР. В самом деле, кампанию за возвращение можно рассматривать как советский ответ «Амкомлибу». В том, что было, возможно, скрытым признанием заслуг, Комитет за возвращение был структурирован по тем же принципам, что и Американский комитет. Утверждая, что он является неправительственной, общественной организацией — его операционный бюджет, как ни невероятно, якобы состоял из пожертвований патриотически настроенных изгнанников, уже совершивших путь домой, — Комитет Михайлова на самом деле был прикрытием для советских спецслужб. Точно так же, как поддержка «Амкомлиба» со стороны правительства США была секретом полишинеля в эмигрантских кругах, так же обстояло дело и с государственным контролем над Комитетом за возвращение; прикрытие последнего как независимого органа было настолько хрупким, что он рассылал материалы изгнанникам напрямую из советского посольства в Восточном Берлине.

Кампания за возвращение была направлена на «разложение» антисоветской эмиграции — термин из чекистского лексикона, который относился к ослаблению целевой организации или населения путем провоцирования внутреннего беспорядка и деморализации. Сбор разведданных об изгнанниках для кампании сам по себе был формой преследования. Взломы офисов политических организаций, лагерных администраций и даже государственных учреждений, связанных с русскими изгнанниками, были обычным явлением в Западной Германии, и изгнанники полагали, вероятно, часто небезосновательно, что это была работа советских агентов, проводящих кампанию за возвращение. Изгнанники были потрясены, когда получали почту от Комитета за возвращение по своим текущим адресам и под своими оригинальными советскими именами. (Изгнанники второй волны, как помнит читатель, обычно принимали новые личности, чтобы избежать репатриации в СССР.)

Более коварным психологическим инструментом в кампании за возвращение было использование личных отношений. Изгнанники получали призывы вернуться домой не только от официальных рупоров, но и от давно разлученных членов семей и друзей в СССР. Будь то переданные через радиостанции комитета или в письмах — которые таинственные незнакомцы доставляли прямо к порогу дома изгнанника — контакты от близких выполняли функции политической войны. Изгнанники, и особенно те, кто был полон решимости остаться за границей любой ценой, находили знакомые голоса из своего прошлого эмоционально изматывающими. Что чувствовал Андрей Волощук (Voloshchuk), когда его жена, дочь и сосед призывали его вернуться домой в родное село Песок на Украине, «рассказывая ему о своей счастливой жизни и обещая полное прощение»? И каково было эмоциональное воздействие на другого изгнанника, когда его мать в Татарстане сказала, что надеется увидеть сына еще раз перед смертью?

Помимо вызывания грусти и чувства вины, использование кампанией советских граждан внушало страх. Родственники изгнанников, которые рассказывали о своей счастливой жизни в СССР, честно или нет, очевидно действовали под официальным надзором. Как объяснил официальный представитель Радио «Освобождение» Джеймс Критчлоу (James Critchlow), эмигрант, с которым связался родственник в Советском Союзе, задавался вопросом, как последнего «принудили или задобрили» сотрудники КГБ для участия в этом, и какие последствия для них могут последовать, если он или она отвергнет предложение. В 1957 году газета Комитета за возвращение и радио обратились с призывом о возвращении к активисту НТС второй волны Александру Семеновичу Парфенову-Светову (Parfenov-Svetov) от его жены и сына в СССР. Официальный представитель «Амкомлиба» отметил, что на фотографии в издании «За возвращение на родину» у двух членов семьи лица были «трагичны от страха и тревоги». Если мрачные выражения лиц ставили под сомнение добровольный характер их обращения к Светову, то можно задаться вопросом, не был ли этот шаг преднамеренным. Какой лучший способ сигнализировать о том, что члены его семьи по сути являются заложниками? Хотя Светов остался на Западе и продолжил свою деятельность в НТС, рецензент «Амкомлиба» предсказал, что его «душевное равновесие будет поколеблено» теперь, когда он осознал, что его семья находится «под тщательным наблюдением».

Хотя конкретный оперативный ракурс, принятый в отношении Светова, неясен, нет сомнений в том, что кампания за возвращение работала в двух регистрах, вызывая положительный образ советской жизни и одновременно передавая сообщения об уязвимости самих изгнанников и их близких на родине. Показательным в этом отношении был тот факт, что кампания за возвращение совпала с чередой насильственных мер, предпринятых советскими шпионами против отдельных изгнанников, включая уже обсуждавшееся похищение лидера НТС А. Р. Трушновича (Trushnovich) в 1954 году — что знаменательно в данном контексте, операцию по похищению, замаскированную под добровольное возвращение в СССР. Помимо таких относительно редких расправ, советские разведчики также подвергали изгнанников более рутинным формам запугивания. Изгнанники получали телефонные звонки и письма с угрозами смерти, имели нервирующие контакты с русскоговорящими незнакомцами на улице и подвергались слежке пеших агентов. Цели советской внешней разведки при осуществлении такого преследования были ясны изгнанникам в то время. Если кампания не могла вызвать массового исхода в СССР, то она могла, по крайней мере, «нарушить спокойную жизнь и тем самым лишить эмиграцию возможности вести политическую работу…».

Спектакль возвращения

Природа кампании за возвращение как операции психологической войны нигде не проявлялась так отчетливо, как в обращении с теми изгнанниками, которые действительно решили ре-дезертировать в СССР, и особенно с теми, кто был активен в антикоммунистических кругах Германии. Согласно данным КГБ, с 1955 по 1959 год Комитет Михайлова осуществил репатриацию в СССР 84 «агентов иностранных разведок», 98 «предателей» и 105 «участников антисоветских эмигрантских организаций». (Можно предположить, что, хотя это и не указано, данные категории пересекались.) Комитет Михайлова использовал такие дезертирства, чтобы внести разлад в эмигрантские организации, которые они покинули, и в американские институты, с которыми они были связаны.

Тот факт, что некоторых антикоммунистических изгнанников удалось заманить домой, вряд ли удивителен. Даже ярые антикоммунисты в изгнании мечтали о возвращении в Россию, тем более что у них практически отсутствовали контакты с советским населением. Большинство изгнанников испытывали «суровые» повседневные условия в Германии и находили, что «хлеб, купленный на чужбине, был горьким», если вспомнить письмо к Косте, которым открывается эта глава. Власовец и бывший член НТС Григорий Петрович Телегин-Кондрашов (Telegin-Kondrashov) вернулся в СССР в 1956 году от отчаяния: он и его жена в Германии развелись, его попытка иммиграции в Соединенные Штаты зашла в тупик, у него было «пятно на легких», и его обошли при повышении в должности в Трудовой службе (Labor Service Company) — трудовой схеме для лиц без гражданства в Европе при армии США. В письме своей бывшей жене после отъезда на Восток он объяснил, что «помышлял о самоубийстве, но ему не хватило смелости, поэтому он намеревался вернуться в Россию, что означало то же самое».

Фатализм Кондрашова не помешал ему присылать на Запад восторженные отчеты о своей новой жизни в СССР, как в пропаганде Комитета за возвращение, так и в письмах к своим друзьям-эмигрантам. Без сомнения, такая резкая трансформация свидетельствовала о зависимости возвращенцев от Комитета Михайлова и, что более важно, от стоящих за ним офицеров разведки. Указ 1955 года, как помнится, установил, что коллаборационисты времен Второй мировой войны и эмигрантские антикоммунисты могли избежать юридической ответственности за свои преступления, если докажут готовность «искупить свою вину патриотической деятельностью». И наоборот, отказ от сотрудничества мог привести к обвинениям в антисоветской деятельности, что влекло за собой сроки в лагерях или даже казнь. На практике четкая структура стимулов подталкивала изгнанников, желающих вернуться, к участию в «патриотическом движении» Комитета за возвращение, как выразилось учебное пособие КГБ.

Согласно принципу «услуга за услугу», который доминировал в кампании по возвращению, изгнанники, откликнувшиеся на призыв вернуться, вносили свой вклад в советскую пропаганду и разведывательные операции как до, так и после пересечения «железного занавеса». Хотя недоступность большинства советских разведывательных источников оставляет детали неясными, можно установить диапазон заданий ре-дезертиров: написание писем с призывом к друзьям и коллегам в эмиграции последовать их пути на Восток, предоставление разведданных советам и написание материалов для газеты или радио комитета после того, как они перебрались в Восточный Берлин (или иногда после прибытия в СССР). По всем свидетельствам, ре-дезертиры выполняли данные им приказы дословно, что отражало жесткий контроль со стороны офицеров разведки над ними.

Место разведывательной деятельности в кампании за возвращение наглядно проявилось в деле Алексея Голтякова-Курганова (Goltiakov-Kurganov). Изгнанник второй волны, который якобы «избежал военной службы» в СССР и «приехал в Германию», Курганов вряд ли казался подходящим кандидатом на репатриацию. Однако, как и многие изгнанники, Курганов разочаровался в жизни в эмиграции. Будучи постоянно безработным, живя в качестве перемещенного лица в Фульде (Fulda), Курганов выражал друзьям свою «ненависть к Западу, особенно к США, и симпатию к России» (конечно, к СССР). В 1953 году Курганов написал в Советскую военную миссию связи во Франкфурте, прося известий о своей семье и выражая готовность вернуться, даже если это означало быть «судимым советским судом за измену родине». Очевидно, Комитет Михайлова понял, что может использовать желание Курганова вернуться домой. Вскоре после встречи с советскими офицерами Курганов сказал другу, что «намерен собрать как можно больше информации о правительстве Западной Германии и оккупационных силах США и предложить ее советской разведке». Предположительно в погоне за этой целью Курганов вступил в НТС и начал работать в издательстве «Посев». В 1955 году, возможно, в знак признания его усилий, советский Комитет за возвращение приветствовал его в Восточном Берлине, где он послушно разоблачал своих бывших соратников на страницах газеты «За возвращение на родину».

Не стоит воображать, что каждое повторное дезертирство проходило так же гладко, как, по-видимому, дезертирство Курганова. В частности, оперативники органов госбезопасности не были связаны неявным соглашением об обмене службы на прощение, которое было центральным в кампании по возвращению. В 1955 году Иван Васильевич Овчинников (Ovchinnikov), сотрудник разведки в Главном разведывательном управлении (ГРУ), занимавшийся радиосвязью, бежал в Западный Берлин. Как показывают его мемуары, Овчинников дезертировал, в частности, из страха, что его происхождение как сына репрессированного кулака было обнаружено. Однако Овчинников вскоре пожалел о своем рискованном побеге. Разделяя горечь Курганова по отношению к эмигрантскому существованию и американцам, Овчинников подпал под влияние Е. Н. Артюка (Artsiuk), фанатично националистического и антисемитского старого эмигранта и вероятного советского шпиона, обсуждавшегося во 2-й главе. Хотя изначально он с энтузиазмом включился в эмигрантскую антикоммунистическую политическую жизнь, став членом созданной ЦРУ организации перебежчиков ЦОПЭ (Центральное представительство послевоенных эмигрантов) и затем проработав некоторое время на Радио «Освобождение», Овчинников вскоре убедился, что все изгнанники, связанные с американцами, были «русофобами, евреями» или «советскими шпионами». Овчинников решил, что вернется на родину после того, как Хрущев победил «антипартийную группу» лидеров сталинской эпохи в 1957 году — шаг, который он интерпретировал как знак того, что в СССР наконец-то появится «русское национальное правительство», свободное от еврейского влияния. Прибыв в Восточный Берлин в 1958 году, Овчинников был арестован, обвинен в измене и приговорен к смертной казни, замененной позже десятью годами лагерей.

Ре-дезертирство, таким образом, было явлением, которым плотно управляли советская разведка и органы госбезопасности. Фактически, кажется вполне возможным предположить, что некоторые возвращенцы на самом деле были давними агентами разведки, возвращенными в советский блок под видом репатриантов. И во всех случаях повторного дезертирства жесткий контроль над возвращенцами давал советской разведке широкие возможности для политических действий против русских антикоммунистов на Западе. Например, вряд ли было случайным, что повторное дезертирство видных антикоммунистов — которое, согласно типичному сценарию, включало резкое превращение врагов советской власти в лояльных и кающихся советских подданных — создавало замешательство в общинах, которые они покинули. Эмигрантскую прессу охватывали неистовые расспросы. Вернулся ли он или она добровольно или был похищен? Работал ли репатриант на врага все это время? Стоит ли доверять заявлениям, сделанным репатриантами по ту сторону «железного занавеса», или это были «советские фальшивки», продиктованные агентами КГБ, как предположило одно эмигрантское издание в отношении послевоенных статей, написанных перебежчиком и писателем-антикоммунистом Борисом Ольшанским (Ol’shanskii)? Внезапный и полный переход репатрианта через географические и идеологические границы приводил изгнанников в смятение.

Сотрудники разведки ЦРУ в Германии также испытывали трудности с пониманием мотивов отъезда ре-дезертиров. Офицер по безопасности, прикомандированный к Радио «Освобождение», задавался вопросом, были ли Овчинников и Виктор Ильинский (Il’inskii) — другой недавний перебежчик и коллега по радио, перебравшийся на Восток в 1959 году — советскими «подсадными утками» с самого начала или «просто тоскующими по дому молодыми людьми, которые почувствовали, что совершили ошибку, бежав на Запад». На самом деле такие сомнения в отношении лиц, вернувшихся на Восток на основании того, что «все будет прощено», были неизбежным побочным продуктом методов, применявшихся в кампании Михайлова: тайные подходы агентов разведки к изгнанникам, использование потенциальных возвращенцев в качестве источников информации и пропагандистские отчеты, приписываемые им после прибытия в Восточный Берлин. На одном уровне истории кающихся антикоммунистов должны были казаться невероятными: какой уважающий себя антикоммунист, спросили бы вы, мог пойти на такую унизительную трансформацию? Советский сценарий был непроницаем, создавая затяжное чувство двусмысленности.

Посеять замешательство и недоверие среди изгнанников и их покровителей из ЦРУ было не единственной психологической целью операций по возвращению антикоммунистов в СССР. Кампания за возвращение также стремилась использовать ре-дезертиров из антикоммунистической среды, таких как Овчинников и Ильинский, чтобы ослабить связи между изгнанниками и американцами, спонсировавшими их антикоммунистическую деятельность. По прибытии на Восток возвращенцы обрушивались с критикой на своих бывших покровителей, называя «Амкомлиб» и Радио «Освобождение» «гнездом шпионов», как выразился один возвращенец в статье в центральной советской прессе. Такие словесные атаки служили нескольким целям. Если офицеры ЦРУ и сотрудники «Амкомлиба» были вынуждены стать свидетелями «предательства и слабости» изгнанников, которым они ранее покровительствовали, они могли прийти к выводу, что работа с изгнанниками в целом не стоит усилий. Следуя этой логике, ре-дезертиры стремились опозорить своих американских покровителей любым возможным способом; так, ре-дезертир В. П. Василаки (Vasilaki) в своем «mea culpa» (покаянии) из Восточного Берлина преувеличивал степень своей близости к чиновникам «Амкомлиба».

Неустанные нападки ре-дезертиров на «Амкомлиб» также преследовали цель повлиять на общественное мнение в русской диаспоре. В писаниях возвращенцев официальные лица США, спонсирующие русских антикоммунистов, предстают садистскими дикарями, функционерами «американского гестапо», которые терроризировали изгнанных русских. В одном из рассказов сотрудники «Амкомлиба» в Германии продавали беспомощных перемещенных русских за океан как рабов. Даже если некоторые изгнанники наверняка скептически относились к таким жутким историям об эксплуатации со стороны американских властей, нападки возвращенцев на американцев могли представлять собой эффективную пропаганду. В конце концов, у многих изгнанников были основания для неприязни к американцам, либо по личным причинам (горечь из-за обращения на Западе), либо по политическим (таким как американское заигрывание с советскими меньшинствами и подозрения по поводу дипломатических инициатив США в отношении СССР после смерти Сталина). Пропаганда не обязательно должна была быть правдоподобной, чтобы подорвать репутацию американцев в диаспоре. Фактически само зрелище того, как русские антикоммунисты обличают своих бывших покровителей, подчеркивало тот факт, что американцы были неспособны предотвратить дезертирство своих клиентов — или, что еще хуже, что они не смогли обнаружить советских агентов в своей среде. Без сомнения, КГБ надеялся, что такое подрыв престижа американцев охладит готовность эмигрантов работать в интересах США.

Кампания за возвращение атаковала эмигрантские политические организации даже более яростно, чем американцев, стоявших за ними. Эмигранты-антикоммунисты, как утверждало воззвание Комитета Михайлова к изгнанникам, продали «свою страну, свою честь и свою совесть», выдавая «беспомощных людей» американцам, чтобы «удовлетворить свои прихоти и свою развращенность». Комитет за возвращение также приводил примеры роскошного образа жизни эмигрантов. Судя по всему, Федор Тарасович Лебедев-Тарасов (Lebedev-Tarasov) из ЦОПЭ незаконно приобрел виллу, в то время как Григор Сааруни (Saaruni), лидер «Армянских борцов за свободу», разъезжает «на машине и платит 250 марок за квартиру». На фоне лишений эмиграции роскошный образ жизни, финансируемый разведывательной работой, действительно мог показаться «развращенностью».

Комитет Михайлова также использовал индивидуальный подход в своих усилиях по подрыву деятельности русских политических активистов в Германии, подобно тому, как он использовал членов семей изгнанников в своей пропаганде. Непосредственно перед пересечением «железного занавеса» ре-дезертиры оставляли письменные сообщения друзьям или коллегам, остающимся на Западе, которые призывали их отказаться от изгнания и последовать их путем на родину. Если такие «прощальные письма» следовали общему нарративу о национальном спасении и возвращении домой, характерному для пропаганды возвращения, они также имели более интимный тон и лучше отражали опыт ре-дезертиров, чем шаблонные материалы в газете «За возвращение на родину». В письме, оставленном старому эмигранту Алексею Алексеевичу Орлову (Aleksei Alekseevich Orlov), работавшему диктором на Радио «Освобождение», Овчинников заявлял, что он наконец «вырвался из царства тьмы» и той «грязи, в которую нас затащили и в которой мы тонули» — точное описание, как подсказывают его мемуары, восприятия Овчинниковым эмиграции в то время.

Реакция Орлова на это письмо неизвестна, хотя тот факт, что Радио «Освобождение» завладело им, позволяет предположить, что он мог не сочувствовать призывам своего уехавшего знакомого. Некоторые изгнанники, получавшие такие прощальные письма, видели в них дело рук советских шпионов, а не искренние призывы друзей. Например, белый эмигрант Николай Яковлевич Галай (Nikolai Iakovlevich Galai), возглавлявший тогда Мюнхенский институт по изучению СССР, ответил на прощальное письмо, полученное от возвращенца Михаила Колосова (Mikhail Kolosov), обвинением в том, что тот является либо «советским агентом, либо человеком без морального стержня». Однако такие враждебные реакции трудно интерпретировать, так как изгнанники, работавшие на американцев, были кровно заинтересованы в отречении от возвращенцев. Безусловно, послания от ре-дезертиров иногда находили отклик у изгнанников, которые их получали. Описание Овчинниковым жизни «в чужой стране, в отрыве от родины, в положении человека, лишенного прав, униженного и бездомного» соответствовало восприятию своей доли многими советскими изгнанниками и особенно недавними перебежчиками. Несмотря на роль советских спецслужб в управлении возвращенцами, их заявления и письма как выражали, так и использовали реальную напряженность в русской колонии в Германии.

Как и всякая эффективная пропаганда, кампания за возвращение объединяла факт и вымысел. Кампания транслировала критику эмигрантской жизни, которая была весьма распространена среди изгнанников. В то же время пропагандистская кампания принуждала возвращенцев к тщательно срежиссированному переходу идеологических границ холодной войны. Возвращаясь в СССР, изгнанники создавали зрелище человеческой деградации, адаптированное для американской и эмигрантской аудитории. Если активные антисоветские изгнанники были доведены до этого — отказываясь от дела, предавая своих соратников за границей и подобострастно изрекая банальности о советской жизни — тогда сопротивление советскому режиму было, несомненно, безнадежным делом.

Борьба за Георгия Ильича Антонова

История одного эмигранта-антикоммуниста, лидера СБОНР Г. И. Антонова (Antonov), демонстрирует множество способов, которыми кампания за возвращение била по русским изгнанникам и их американским покровителям. Бывший полковник Красной Армии, воевавший в силах Власова, Антонов возглавил СБОНР после его болезненного раскола в 1953 году и затем помог осуществить её воссоединение — редкость в эмигрантской среде, где разрывы были гораздо более обычным делом, чем примирения. Если кто-то и казался невосприимчивым к успехам кампании по возвращению, так это Антонов.

Тем более тревожными были слухи, пронесшиеся по русскому Мюнхену в 1958 году, о том, что Антонов подумывает о переезде в СССР и находится в постоянном контакте с советскими агентами. Расследование этого дела, проведенное ЦРУ, дало некоторое представление о ситуации, которая привела антикоммунистического лидера к грани идеологического предательства.

Положение Антонова в руководстве СБОНР, как мы узнаем, оказалось под вопросом, возможно, из-за того, что организация не смогла вернуть свой прежний уровень эффективности или покровительство Амкомлиба (Amcomlib). К этому добавлялось то, что Антонов был «слабым человеком, горьким пьяницей и не прочь был пообщаться с женщинами сомнительной репутации», согласно источникам ЦРУ. Как сломленный человек с угасающей политической карьерой, Антонов представлял собой подходящую цель для советских сирен возвращения.

Советский подход к Антонову опирался на самый сильный рычаг, который комитет Михайлова (Mikhailov Committee) имел над изгнанниками: родственники в СССР. В 1958 году Антонов получил письмо от незнакомца, который якобы был другом его давно разлученной дочери, живущей в Ленинграде. В письме Антонову предлагалось воссоединиться со своей дочерью на предстоящей Всемирной выставке в Брюсселе (Brussels World Fair), которую она, по-видимому, собиралась посетить в качестве советского делегата. Антонов «сломался», когда ему показали фотографию дочери, так как «ему сказали, что она и его жена погибли во время военной бомбежки, и [Антонов] давно перестал думать о себе как о части семьи». Вскоре коллеги Антонова забеспокоились. В своей пропаганде против кампании по возвращению руководство СБОНР умоляло свои кадры не отвечать на предложения комитета Михайлова установить контакт с членами семьи в СССР и даже оставлять письма от них нераспечатанными. Действуя иначе, предупреждал СБОНР, эмигрант рискует попасть в ловушку или стать объектом шантажа, подвергая при этом своих близких в СССР манипуляциям. Иными словами, Антонов не соответствовал требованиям, которые СБОНР предъявлял к своим членам — суровое напоминание о низком состоянии морального духа среди всех изгнанников в тот период, а также об уязвимости даже самых убежденных антикоммунистов перед подходами советских агентов.

Расследование ЦРУ представило яркую картину эмоционального потрясения Антонова, но оставило многие вопросы без ответов. Собственные описания Антоновым этого дела были особенно запутанными. Лидер СБОНР «чувствовал, что на Западе для него ничего не осталось в те относительно немногие оставшиеся годы его жизни», согласно контакту ЦРУ, и якобы даже говорил друзьям-эмигрантам «в обнадеживающих тонах об обращении, которое может быть ему оказано, если он вернется в Советский Союз». С другой стороны, Антонов согласился с Робертом Дрехером (Robert Dreher), чиновником ЦРУ, прикомандированным к Амкомлибу (Amcomlib), в том, что письма были «несомненно, провокацией Комитета за возвращение на Родину» (Return to the Homeland Committee), направленной на парализацию СБОНР. Конечный результат дела Антонова был столь же двусмысленным: Антонов не совершил повторный побег (redefected), но он пережил «нервный срыв».

Если одной из целей советских действий было сломить дух Антонова, то более широкая цель заключалась в ослаблении СБОНР и эмигрантов-антикоммунистов. Неудивительно, что слухи о том, что уважаемый антисоветский лидер подумывает о возвращении, взбудоражили руководство СБОНР. В. П. Чернецкий-Зарудный (Chernetskii-Zarudnyi), которому эмигрантская организация поручила расследовать ситуацию с Антоновым, пришел к убийственному выводу, что Антонов подвергся шантажу со стороны советских агентов. Затем Центральное бюро СБОНР сплотилось вокруг своего осажденного лидера, обвинив несчастного Чернецкого в клевете на Антонова и стремлении к развалу организации — обвинения, для которых у них не было доказательств. Таким образом, таинственное письмо из Ленинграда вызвало внутренний кризис в эмигрантской политической среде.

Дело Антонова также нанесло урон Амкомлибу. Американский комитет и его спонсоры из ЦРУ были глубоко обеспокоены тем, чтобы «потеря» Антонова, «либо через повторный побег, либо через дискредитацию», не привела к концу СБОНР как «эффективного политического инструмента». Тем не менее, американцы оставались в неведении относительно ситуации Антонова. Алекс Мелбардис (Alex Melbardis), помощник директора Амкомлиба по связям с эмиграцией, считал, что у Антонова было больше контактов с советскими властями, чем он признавал, и он даже может находиться под их контролем. Напротив, Дрехер (Dreher) отказался предложить четкую позицию по этому делу — по крайней мере, если не считать загадочного комментария о том, что «в этом деле, похоже, гораздо больше того, что кажется на первый взгляд».

Столкнувшись с этой путаницей, Амкомлиб изо всех сил пытался найти подходящий ответ. Должен ли Амкомлиб поддержать проблемного лидера СБОНР или относиться к нему с осторожностью, готовясь к тому дню, когда он появится в Восточном Берлине и разоблачит своих американских покровителей? Столкнувшись с этой дилеммой, Амкомлиб попытался занять промежуточную позицию. Роберт Ф. Келли (Robert F. Kelley), в то время представитель Амкомлиба в Мюнхене, рассудил, что комитет должен предложить лидеру СБОНР «всю возможную помощь и сочувствие», не предпринимая «никаких необычных или очевидных шагов, которые Антонов мог бы исказить после своего возможного возвращения». Как это часто бывало при столкновении с советским проникновением в эмигрантские организации, ЦРУ, похоже, играло в обороне, не зная правил игры.

Проблемы, которые дело Антонова поставило перед ЦРУ и его подставной организацией, вряд ли были единичным случаем. С ростом Радио Освобождение (Radio Liberation), Амкомлиб оказался во главе огромной эмигрантской клиентуры в Германии — «разросшегося монстра», полного «разнообразных персонажей», как говорилось в отчете ЦРУ 1953 года — которая была мишенью постоянных преследований со стороны советских разведчиков. Примечательно, что ЦРУ было не в состоянии отслеживать все советские подходы к изгнанникам, работающим в Амкомлибе, не говоря уже о том, чтобы проводить последовательную стратегию по противодействию им. В 1961 году сотрудник ЦРУ ответил на запрос о советских предложениях в адрес одного из сотрудников-эмигрантов почти пренебрежительно, объяснив, что «одна только отчетность в штаб-квартиру о многочисленных письмах, телефонных звонках и визитах, получаемых нашими сотрудниками и связанных с советскими попытками склонить их к отступничеству, сама по себе была бы полноценной работой на полный рабочий день». Репатриационная кампания и сопровождавшие ее широкомасштабные советские операции по установлению контактов составляли постоянную нагрузку на эмигрантское предприятие Амкомлиба, даже если относительно немногие изгнанники на самом деле пересекали «железный занавес».

Теряем изгнанников? Кампания за возвращение и американская мощь

Усилия комитета Михайлова вступили в силу в период упадка антикоммунистических настроений русских в Европе. Американские попытки объединить советских изгнанников в политическом центре провалились, что побудило Амкомлиб взять под контроль учреждения, которые должны были перейти под управление эмигрантов. К общему настроению пессимизма, преобладавшему в антикоммунистических эмигрантских кругах в середине десятилетия, добавилось улучшение дипломатических отношений между США и СССР. Столкнувшись с понижением температуры холодной войны в годы, непосредственно последовавшие за смертью Сталина, эмигранты-антикоммунисты всех мастей опасались, что Запад проигрывает войну против международного коммунизма и может, в приступе наивности и слабости, пойти на мир с ним.

Плачевное состояние русского антикоммунизма в середине десятилетия задало тон реакции США на советскую кампанию по возвращению. ЦРУ видело в усилиях комитета Михайлова — который, как мы видели, нацелился на изгнанников, работающих в его многочисленных проектах — значительную угрозу своим интересам, заслуживающую согласованного ответа. Попытки Комитета за возвращение оторвать изгнанников от влияния США могли, если их не остановить, истощить человеческие ресурсы, на которые ЦРУ полагалось в психологической войне. В самом деле, эта опасность не была гипотетической. Например, в конце 1950-х годов Агентство заблокировало участие оперативника ЦОПЭ в операциях в Берлине, когда стало известно, что его брат в СССР «пытается поощрить» возвращение эмигранта. Как уже было замечено, советское преследование сотрудников-эмигрантов Амкомлиба было еще более распространенным. В более широком смысле, по крайней мере, внешне добровольное движение русских в СССР ставило под сомнение программы США по подстрекательству, управлению и огласке побегов из советского блока. Если бегство граждан Восточного блока на Запад помогало укрепить разделение Европы и мира на демократическую и тоталитарную половины, то движение тел в противоположном направлении могло поставить под сомнение эту морально-идеологическую географию.

По этим причинам кампания по возвращению подтолкнула Амкомлиб к повторному взаимодействию с русскими изгнанниками. Разумеется, Амкомлиб не вернулся к своей прежней практике предоставления ежемесячных субсидий эмигрантским политическим организациям. Вместо этого Американский комитет принял ограниченную и избирательную стратегию финансирования «практических проектов», предлагаемых любыми изгнанниками «демократического толка». Привязывая финансирование к конкретным действиям, надеялись руководители Амкомлиба, комитет воспользуется эмигрантским антикоммунизмом, сохраняя при этом дистанцию от внутренних споров изгнанников. Роль кампании по возвращению в стимулировании этого ограниченного сближения стала ясна из характера финансируемых «практических проектов», которые включали проведение митингов и издание памфлетов и брошюр, атакующих комитет Михайлова.

Какими бы ни были ее ограничения, возобновившийся интерес Амкомлиба к изгнанникам оживил его отношения с политическими организациями. Фактически, подход комитета к финансированию отдельных эмигрантских инициатив имел преимущество в расширении круга групп, с которыми Амкомлиб мог взаимодействовать. Впервые Амкомлиб установил контакт с некоторыми монархическими организациями, которые занимали прочные позиции в русской общине Нью-Йорка, но оставались не у дел во время создания единого фронта. Со своей стороны, многие антикоммунистические активисты проявили готовность к возобновлению сотрудничества с «дядюшками» (diadushki), как изгнанники пренебрежительно называли американцев. Хотя лидеры СБОНР опасались «потерять лицо», работая с Амкомлибом — помня, конечно, об обвинениях в национальной измене, с которыми столкнулись изгнанники, участвовавшие в едином фронте — они также понимали, что американцы остаются незаменимыми покровителями их антикоммунистического дела. Иронично, но кампания по возвращению, которая стремилась оторвать эмигрантов от их американских покровителей, на самом деле сблизила их.

Возобновленное сотрудничество Амкомлиба и эмиграции породило агрессивную контрпропагандистскую кампанию против комитета Михайлова. Как подсказывало письмо «Кости», с которого открывается эта глава, основной подход антивозвращенческой агитации призывал изгнанников не верить обещаниям комитета Михайлова, которые были уловкой, чтобы «усыпить» изгнанников. Оказавшись по ту сторону «железного занавеса», предупреждали пропагандисты читателей-эмигрантов, они будут подвергнуты тюремному заключению и эксплуатации, которым подвергались предыдущие волны репатриантов — предупреждение, переданное на Рисунке 10.1. В некоторой степени изгнанники вольно обращались с фактами. Как показывает случай Овчинникова, меньшинство эмигрантов действительно были «заманены» обратно, а затем осуждены за государственные преступления. Тем не менее, хотя возвращенцы в СССР иногда сталкивались с дискриминацией на местном уровне и особым вниманием со стороны органов безопасности, они, по-видимому, были в значительной степени реинтегрированы в советскую жизнь.

Верили ли сами эмигранты-антикоммунисты — или, если на то пошло, их спонсоры из Амкомлиба — своей собственной пропаганде, остается неясным. Как и большинство идеологов, они редко отходили от сценария. Однако несомненным является чрезмерно упрощенный язык национального предательства, который антикоммунисты навязывали феномену возвращения. В этом представлении сам Михайлов был «преступным генералом», который укомплектовал свой комитет бывшими агентами Гестапо и спекулянтами. Изгнанники, вернувшиеся в СССР, были не только глупцами, но и виновными в «полном предательстве» эмиграции и той истинной России, которую поработили большевики. Точно так же изгнанники делали все возможное, чтобы дискредитировать отдельных репатриантов, без сомнения, чтобы предотвратить клеймо потери кадров в пользу врага. Например, СБОНР утверждал, что один из вернувшихся открыл в Мюнхене магазин по продаже награбленных вещей еврейских жертв Холокоста. В своем осуждении врага пропаганда изгнанников напоминала кампанию за возвращение, которую она должна была дискредитировать: предатель-возвращенец представал зеркальным отражением обычного советского тропа о порочном эмигранте-антикоммунисте.

Пропаганда против возвращения, финансируемая ЦРУ, была значительно более предметной, когда дело касалось опровержения конкретных утверждений, сделанных комитетом Михайлова. В частности, изгнанникам не составило труда оспорить советское утверждение, обсуждавшееся выше, о том, что изгнанники удерживаются в заложниках правительством Западной Германии посредством «морального давления, запугивания, преследований и даже насильственных действий». Когда газета «За возвращение на Родину» описывала крайнюю нищету семьи перемещенных лиц Богалиных (Bogalin family), издание СБОНР «Свобода» ответило ловко, опубликовав фотографию той же семьи — все упитанные, хорошо одетые и улыбающиеся.

Продуманным подходом к развенчанию кампании по возвращению было то, что можно назвать рассказами «сбежавших возвращенцев». В 1955 году ЦОПЭ организовал в Мюнхене массовый митинг, направленный против деятельности комитета Михайлова. Ораторы, перемещенные лица Леонид Хоревич (Khorevich), Борис Серебряков (Serebriakov) и чета Евгений Немов (Nemov) и Людмила Немова (Nemova), по-видимому, приняли призыв к возвращению, поехали в Восточный Берлин, а затем бежали обратно в Западную Германию. Как объясняли выступавшие, они поверили обещаниям комитета Михайлова о хорошей жизни и «прощении» в СССР, отчасти из-за своего послевоенного опыта «отсутствия постоянной работы, тяжелой жизни в лагерях и тоски по родной земле, которая свойственна каждому эмигранту». Однако возвращенцы были немедленно разочарованы обращением с ними в Восточном Берлине, где их подвергали допросам об их эмигрантских контактах, кормили написанными под диктовку текстами для выступления по радио Комитета за возвращение и поручали проводить неопределенную деятельность на Западе перед отъездом из Германии, с намеком на то, что отказ от сотрудничества демонстрирует неспособность «искупить свои грехи» перед родиной. Убежденные в том, что комитет Михайлова был всего лишь «органом» КГБ, и опасаясь за свое будущее — судя по всему, их должны были сопровождать на Восток под военным конвоем и не сообщили им конечный пункт назначения — возвращенцы бежали обратно в Западный Берлин.

Советы утверждали, что ЦРУ инсценировало всю сагу о Немовых и остальных от начала до конца — утверждение, которое имеющиеся источники не могут ни доказать, ни опровергнуть. Ясно то, что нарратив против возвращения — о том, что кампания по возвращению была разработана для заманивания ничего не подозревающих изгнанников на Восток, где ими манипулировали и подвергали жестокому обращению — широко разделялся в эмигрантских антикоммунистических кругах. Действительно, это соответствовало опыту многих русских изгнанников, которые рассматривали нынешнюю советскую уловку с репатриацией через призму своих собственных травматических историй преследований, уклонения от репатриации и страха перед советским возмездием. И даже если сбежавшие возвращенцы были подставными лицами, как утверждали Советы, картина, которую они нарисовали относительно функции комитета Михайлова как прикрытия для разведывательных операций, была в основе своей точной. Как и всякая хорошая пропаганда, жанр «сбежавшего возвращенца» содержал долю истины.

Эмигрантская контрпропаганда против кампании по возвращению служила более широкой цели, чем просто пробивание брешей в утверждениях советской стороны. Она показала, что изгнанники могут бороться против нового плана советского режима по ликвидации эмиграции. Поток репатриантов был очень мал, что комитет Михайлова подтверждал косвенно, предоставляя «запутанные данные о возвращенцах, повторяя одни и те же имена по нескольку раз под разными обличиями», чтобы создать иллюзию массового исхода. Соответственно, изгнанники могли с по крайней мере некоторым основанием утверждать, что они выигрывают борьбу с советским режимом, по крайней мере, на одном фронте. Сама риторика победы обеспечивала своего рода преимущество в мире психологической войны, в котором восприятие и даже эмоциональные состояния были материалом политического противоборства.

Если пропагандистская деятельность изгнанников получила неожиданный импульс от в остальном разрушительной кампании по возвращению, то же самое произошло и с внутренними делами русской общины в Западной Германии. Как обсуждалось в Главе 2, политические разногласия среди изгнанников мешали консолидации жизнеспособной гражданской организации русских беженцев, которая могла бы выступать посредником в отношениях с западногерманским государством. Однако явная и непосредственная угроза, исходившая от кампании по возвращению, послужила стимулом для изгнанников — правда, к середине десятилетия их популяция уже была весьма немногочисленной из-за миграции из Европы — создать жизнеспособную представительную организацию. Возможно, неизбежно, Национальное представительство русской эмиграции (НАЦПРЭ) стало детищем холодной войны. Несмотря на свой официально аполитичный мандат представлять «правовые, социальные и национально-культурные вопросы русской эмиграции в целом», НАЦПРЭ привлекала лидеров из рядов политических эмигрантов и финансировалась, судя по всему, ЦРУ. Немецкие официальные лица просто полагали, что НАЦПРЭ «поддерживается американцами», в то время как председатель организации Ф. Т. Лебедев был лидером ЦОПЭ, эмигрантской структуры, находившейся под тесным контролем Управления.

Кампания по возвращению подтолкнула НАЦПРЭ к действию. Организация ответила на советское дипломатическое давление по поводу репатриации петициями к западногерманскому правительству о защите и действиях по улучшению перспектив трудоустройства изгнанников — именно того рода низовое лоббирование, которое так важно для эмигрантских групп и которому раньше мешала гиперполитизированная жизнь русских в Германии. Немецкий наблюдатель на конгрессе НАЦПРЭ в 1956 году, сам балтийский немец, участвовавший в проекте Власова во время войны, сделал едкое и полное стереотипов замечание о том, что это была «первая встреча русских», свидетелем которой он стал, «которая прошла организованно и дисциплинированно». Очевидно, политические разногласия уступили место императиву отговорить изгнанников от возвращения в СССР — что, в конечном счете, означало сохранение русских общин за рубежом. Укрепление НАЦПРЭ стало еще одним непредвиденным последствием кампании по возвращению, поскольку быстро сокращающееся русское эмигрантское население в Германии наконец стало действовать как более сплоченное сообщество.

Был ли кампания за возвращение на родину успешным предприятием для советского государства? Можно с уверенностью сказать, что видимые результаты репатриационной кампании были скромными. По оценкам, с 1954 по 1959 год вернулось около 10 000 изгнанников, но самые большие группы репатриантов прибыли из менее ассимилированных эмигрантских общин в Южной Америке, которые на самом деле включали мало советских граждан «второй волны», составлявших главную цель кампании. Молчаливо признав неудачу в попытке вызвать массовое возвращение, советское руководство в 1960 году сменило курс, переименовав Комитет за возвращение на Родину, добавив к названию «и за культурные связи с соотечественниками». Как подсказывало новое название, комитет теперь сосредоточился на влиянии на изгнанников на местах (in situ), а не на стремлении к их перемещению в СССР — пересмотренная миссия, которая продвигалась путем финансирования просоветских эмигрантских групп, организации культурных и социальных программ и содействия поездкам изгнанников в СССР. В некотором смысле реорганизация комитета Михайлова была уступкой реальности: советское государство было не в состоянии искоренить русскую диаспору в Европе.

Было бы ошибкой, однако, списывать кампанию по возвращению как провал. Если ее официальная цель заманить большое количество изгнанников домой была, возможно, неправдоподобной, она оказалась эффективным инструментом для ослабления антикоммунистических организаций за рубежом. Переход на сторону противника (redefection) избранного числа видных антикоммунистов смутил и привел в замешательство изгнанников и их американских покровителей. Менее осязаемым, но не менее значимым был психологический эффект на многих изгнанников, которые остались, но вышли из кампании скомпрометированными или обеспокоенными предложениями со стороны советских властей. Лучшим примером был жалкий Антонов, чьи неоднозначные связи с кампанией по возвращению вызвали внутренний кризис в эмигрантской антикоммунистической среде, хотя сам он остался на Западе.

Хотя кампания по возвращению дезорганизовала антикоммунистические эмигрантские организации, она также продемонстрировала самоподдерживающийся характер русской эмигрантской политической борьбы. Вполне реальная угроза эмигрантскому антикоммунизму со стороны комитета Михайлова и шпионов, организованных под его прикрытием, вызвала контрреакции, которые были непредвиденными и нежелательными для советских лидеров. Амкомлиб восстановил отношения с изгнанниками, которые были сильно нарушены в предыдущие годы, что привело к мощной пропагандистской контратаке против репатриационного порыва. Более того, русская эмиграция начала организовываться более эффективно, чем прежде. В более широкой перспективе кампания по возвращению показала, что советскому правительству, во многом как и его американскому оппоненту, было трудно использовать изгнанников как эффективные инструменты политики великих держав. В пропагандистском письме, с которого открывается эта глава, эмигрант Костя был предупрежден, что кампания по возвращению — это «красивая ловушка, из которой ты никогда не вырвешься». Помещая эти слова в другой контекст, можно сказать, что изгнанники в целом были, возможно, «красивой ловушкой» — диаспорой, которая казалась созревшей для эксплуатации сверхдержавами, но оказалась почти не поддающейся контролю. Пока разведывательные службы обеих сверхдержав имели долю в русской эмигрантской среде, можно предположить, они оставались бы в состоянии подвижного тупика, когда ЦРУ вливает в нее свои, казалось бы, бесконечные ресурсы, а советская сторона отвечает искусными контрмерами. В конечном счете, решающий перелом в судьбе эмигрантов-антикоммунистов произошел с неожиданной стороны: от западногерманских союзников американцев, чья территория была главным плацдармом изгнанников.

11

Ненадежные союзники Германское горнило и русский антикоммунизм

В 1957 году Американский комитет по освобождению от большевизма (Амкомлиб) решил провести мероприятие, посвященное сороковой годовщине Октябрьской революции. Комитет обратился к русским эмигрантским организациям в Германии, чтобы обеспечить шумный противовес фанфарам, которыми Москва отмечала Октябрь 1917 года. К несчастью для обеих сторон, «антиюбилей» вновь поднял конкурирующие национальные претензии, которые мешали кампании единого фронта несколькими годами ранее: нерусские изгнанники бойкотировали мероприятие и даже распространяли антирусскую пропаганду во время его проведения.

Хотя фиаско вокруг юбилея Октябрьской революции подтвердило токсичную природу национальных вопросов в эмиграции, оно также ознаменовалось вызовом изгнанникам со стороны относительно нового источника: западногерманского государства. Правительство Федеративной Республики (ФРГ) отрицательно отнеслось к плану изгнанников отметить сороковую годовщину. Вальтер Хальштейн (Walter Hallstein), статс-секретарь Министерства иностранных дел и ведущий дипломат страны, призвал все правительственные министерства отклонять и даже оставлять без ответа приглашения на эмигрантские мероприятия. Федеративная Республика поддерживала дипломатические отношения с СССР, отметил Хальштейн, а «годовщина Октябрьской революции празднуется как их национальный праздник». Когда находящееся под тесным контролем ЦРУ Центральное представительство послевоенной эмиграции (ЦОПЭ) устроило свое собственное празднование даты в символическом пространстве Конгресс-холла (Congress Hall) в Западном Берлине, немецкие государственные деятели снова забеспокоились о влиянии этого события на отношения с Советским Союзом. В частности, федеральные власти расценили берлинскую встречу — многолюдное мероприятие, безопасность которого обеспечивали британские войска — как «излишнюю провокацию» в отношении СССР.

То, что правительство Западной Германии выступит против деятельности поддерживаемых ЦРУ антикоммунистических организаций, было контринтуитивным. Во-первых, будучи оккупированной землей, а затем — главным союзником Соединенных Штатов в Европе, Западная Германия являлась основной базой для антикоммунистических тайных операций в Европе, включая те, в которых участвовали русские эмигранты. Более того, Федеративная Республика несла антикоммунизм в своем «генетическом материале», так сказать, поскольку само ее существование отражало решение вступить в союз с капиталистическим Западом вместо стремления к воссоединению через компромисс с соотечественниками-немцами на Востоке. По этим причинам русские, стремящиеся к освобождению родины, могли казаться естественными союзниками западных немцев, борющихся против германского государства-сателлита СССР. Длительное существование русской общины в Германии и роль коллаборационистов времен Второй мировой войны в русских предприятиях ЦРУ делали такую коалицию еще более правдоподобной.

В этой главе исследуется меняющееся положение русских эмигрантов в Западной Германии, которая была основной базой для операций ЦРУ против Советского Союза в 1950-х годах (хотя и не единственной страной, где действовали эмигранты). В отличие от существующих отчетов, которые представляют отношения между ЦРУ и западногерманским правительством как в основном гармоничные в 1950-х годах, она демонстрирует, что положение русских эмигрантов в Германии было неопределенным с самого начала и ухудшалось в течение десятилетия. Осознавая свою уязвимость в Германии, русские эмигранты и их покровители из ЦРУ предприняли кампанию по «продаже» своего дела элитам и общественности Западной Германии; эти усилия ЦРУ рассматривало как средство защиты своих активов в Федеративной Республике, а также как способ укрепления антикоммунистической решимости своего важнейшего европейского союзника.

Эмигрантская кампания по связям с общественностью, направленная на общественное мнение Западной Германии, возымела определенный эффект: немецкие антикоммунисты различных мастей установили связи с двумя основными организациями в Федеративной Республике, поддерживаемыми ЦРУ, — ЦОПЭ и Народно-трудовым союзом. Однако германский «фронт» Федеративной Республики оказался более сложной политической территорией, чем надеялись эмигранты и их американские покровители, особенно после того, как ФРГ обрела суверенитет и установила дипломатические отношения с СССР в 1955 году. Отчасти старая вражда между немцами и русскими сделала кросс-культурный союз антикоммунистов хрупким. Еще более важными были соображения безопасности и дипломатии, которые Хальштейн привел в своей критике эмигрантских контр-памятных мероприятий, посвященных Октябрьской революции.

В центре напряженности Холодной войны и военных угроз того периода, находясь под постоянным давлением со стороны советских дипломатов, западногерманские политики стали рассматривать дело русской эмиграции как «ненужную провокацию». В более широком смысле, охлаждение западногерманских бюрократов к операциям ЦРУ и эмигрантов демонстрировало напористый характер политики безопасности недавно обретшего суверенитет германского государства, что следует рассматривать как фактор в сложной политике альянса США и ФРГ того периода.

Транснациональное «обаятельное наступление»: русские антикоммунисты и западногерманские элиты

Оперативники ЦРУ не были наивны в отношении своего положения в Западной Германии. Разумеется, пока страна находилась под союзной оккупацией, Управление и его различные активы пользовались практически полной свободой действий в западной зоне. Однако постепенная передача американцами суверенитета немцам после создания ФРГ в 1949 году сделала очевидным, что в конечном итоге ЦРУ потребуется добрая воля западногерманского государства. Со своей стороны, русские эмигранты прекрасно понимали, что их немецкие хозяева могут решить ограничить их антикоммунистическую деятельность. Политическая эмиграция всегда зависит от местных обстоятельств и интересов, и русские эмигранты первой волны все еще помнили межвоенный опыт цензуры, ограничений или даже депортаций из стран изгнания в зависимости от смены политических ветров.

Русские эмигранты и их американские покровители вознамерились обеспечить свое долгосрочное положение в ФРГ посредством обширной программы публичности, направленной на принимающее общество. ЦОПЭ занимался целым рядом мероприятий, демонстрирующих решимость ЦРУ «продать» антикоммунистическое дело политической элите и широкой общественности Федеративной Республики. Организация выпускала выходящее дважды в месяц издание на немецком языке под названием «Ди Фрайе Рундшау» (Die Freie Rundschau / «Свободное обозрение»), ориентированное на немецкие элиты, и проводила регулярные семинары по советским вопросам, которые объединяли русских эмигрантов и немцев. ЦОПЭ также обхаживал правительственные круги Западной Германии — реальных вершителей будущего ЦРУ в Германии. К 1955 году, как сообщали кураторы эмигрантов из ЦРУ, несколько лидеров ЦОПЭ «совершили паломничество в Бонн и установили полезные контакты в министерстве Кайзера (Kaiser Ministry) [Федеральное министерство по общегерманским вопросам или Bundesministerium für gesamtdeutsche Fragen, BMG] и в других местах».

Народно-трудовой союз преследовал более агрессивную и спорную повестку дня в Федеративной Республике. Подобно своим усилиям по привлечению мощи США после войны, НТС использовал уловки для достижения влияния среди немецких элит и общественного мнения. Центральное место в деятельности НТС занимали конференции в издательстве «Посев» — ежегодные встречи, на которые приглашались политики, интеллектуалы и общественные деятели из Германии и других западных стран. Лидеры НТС использовали эти мероприятия для представления партийных отчетов о якобы имевших место революционных подвигах организации. Тем не менее, спонсорство встреч со стороны солидаристского издательства придавало им видимость научной нейтральности. Очевидно, гамбит сработал: немецкий дипломат помог НТС связаться с приглашенными на конференцию «Посева» в 1956 году, исходя из логики, что присутствие не будет означать поддержку деятельности НТС.

Использование якобы беспартийных фронтов также было сутью самого амбициозного набега солидаристов на немецкое общество: Лиги свободы за германо-русскую дружбу (Freedom League for German-Russian Friendship / Freiheitsbund für Deutsch-Russische Freundschaft). Созданная как ответ на советские фронты дружбы того периода, Лига свободы поставила цель завоевать «моральную, психологическую и политическую» поддержку немецкого общества в русской борьбе против коммунизма. Лига свободы привлекала видных немцев, придавая начинанию дух культурной дипломатии. В инициативную группу, создавшую организацию, входили такие известные немцы, как Хильда Кёрбер (Hilde Körber), звезда киноэкрана со времен Гитлера, и популярный социалистический мэр Берлина Эрнст Рейтер (Ernst Reuter), который открыл инаугурационный митинг организации в зале Берлинской оперы в 1951 году. Тем не менее, начинание находилось под твердым контролем солидаристов, чьи представители или сочувствующие были единственными русскими, участвовавшими в организации. Согласно официальному представителю ЦРУ в Германии, НТС надеялся, что инициатива дружбы станет «дополнительной организацией для их оперативных нужд» и обеспечит «крайне необходимые средства для продолжения их деятельности».

Работа НТС с немецкой общественностью столкнулась с серьезными препятствиями. Любая попытка сблизить русских и немцев после Второй мировой войны была сопряжена с трудностями. Недоверие ко всему русскому было широко распространено в Западной Германии, уходя корнями в недавние воспоминания о Восточном фронте, жестокости советских войск на немецкой земле и бегстве многих немцев из Восточной Европы (а позже и из ГДР). Чтобы противостоять этим ассоциациям, Лига подчеркивала, что русская нация находится в оппозиции к советской власти. Немецкий представитель Лиги дружбы призывал своих соотечественников различать «русский народ», обладающий «культурой западного типа», и «советскую власть», враждебную всякому прогрессу. Разумеется, постулирование четкого различия между русским и советским было основной предпосылкой деятельности эмигрантов в годы Холодной войны. Это также было попыткой придать России статус «культурной нации» (Kulturnation), тем самым противодействуя давним немецким стереотипам о «русском характере» как о примитивном, детском и фанатичном — представлениям, которые продолжали доминировать в общественном дискурсе в ранней Федеративной Республике.

Более тонким аспектом пропаганды Лиги свободы была апелляция к немецкому национализму и, в частности, к нарративам о жертвенности. По утверждению Лиги свободы, подобно русским, немецкая нация с 1933 по 1945 год была «жертвой и инструментом тоталитарной системы». В этом нарративе и немцы при нацистском режиме, и русские под советской властью были «отрезаны» от внешнего мира и сделаны «беспомощными» из-за террора. И подобно послевоенным русским антикоммунистам, антигитлеровские «повстанцы» (povstantsy на русском) вели свою борьбу «без поддержки свободного мира, который не пытался в достаточной степени отличить немцев от нацистов». Короче говоря, немцы и русские были оклеветаны дважды: и тоталитаризмом, который представлялся как чужеродный паразит на теле нации, и жителями Запада, которые коллективно обвиняли их в этом. Это была пропагандистская линия, разработанная для привлечения немецкой общественности, ожесточенной поражением, оккупацией и денацификацией.

Покровительство ЦРУ связям с общественностью эмигрантов в Германии, правда, создало редкое послевоенное пространство для осмысления недавней истории кровопролития и вражды между двумя странами. Но возникшее мелкомасштабное германо-русское эмигрантское национальное примирение имело отчетливо нелиберальную форму, так как его участники с обеих сторон — разделявшие антикоммунистические убеждения и военное прошлое, связанное с германскими военными усилиями во Второй мировой войне, — объединились вокруг антизападных ценностей и нарративов о национальных страданиях. Это жесткое напоминание о том, что транснациональные контакты не обязательно носят «прогрессивный и кооперативный характер».

В Лиге свободы за германо-русскую дружбу вскоре начался внутренний кризис из-за денег и контроля — из тех, что так часто преследовали эмигрантские инициативы. По иронии судьбы, попытка праворадикального германо-русского сближения была субсидирована Соединенными Штатами. Центральной фигурой в Лиге свободы был Райнер Хильдебрандт (Rainer Hildebrandt), антикоммунистический интеллектуал, который также был лидером «Группы борьбы против бесчеловечности» (Combat Group against Inhumanity / Kampfgruppe gegen Unmenschlichkeit или KgU, КгУ), поддерживаемой ЦРУ группы, чьи попытки подорвать коммунистическое правление в ГДР сделали ее такой же спорной организацией, как НТС. Возможно, без ведома солидаристов — и уж точно без ведома большинства немцев, предоставивших свои имена для этого дела, — Хильдебрандт использовал каналы ЦРУ-КгУ для запуска инициативы дружбы.

Запутанные денежные потоки, лежащие в основе предприятия дружбы — когда два актива ЦРУ, НТС и КгУ, создали политический фронт, по-видимому, по собственной инициативе, — вскоре оказались втянуты в скандал. На собрании лидеров КгУ и совета директоров Лиги свободы в октябре 1951 года против Хильдебрандта выдвинули обширный список обвинений: использование средств КгУ в «несанкционированных целях», попытка превратить Общество дружбы в «разведывательную организацию» и взаимодействие с двумя известными восточногерманскими шпионами. Более того, Хильдебрандта обвинили в том, что он сфабриковал свою биографию «бойца сопротивления и жертвы концентрационного лагеря» ради своей «рекламируемой на весь мир деятельности». КгУ и Лига свободы немедленно исключили его из своих рядов, следствием чего стала потеря последней организацией финансирования по каналам ЦРУ-КгУ. Кроме того, дело Хильдебрандта привело к неловким публичным разоблачениям, таким как ложное сообщение журнала «Дер Шпигель» (Der Spiegel) о том, что русские эмигранты выгнали его из Общества дружбы, обнаружив его контакт с Корпусом контрразведки (Counter Intelligence Corps).

Скандал вокруг Хильдебрандта стал проявлением проблемы, которая давно беспокоила американцев в их взаимодействии с русскими эмигрантами. Американские усилия в области политической войны включали посредников или «подставных лиц», таких как Организация Гелена (Gehlen Organization) и даже Амкомлиб (Amcomlib), которые часто оказывались независимыми в суждениях, плохо контролируемыми и неспособными скрыть свои связи с разведывательными службами.

Дело Хильдебрандта было ударом по «немецкой линии» НТС, но не фатальным. Лига свободы за германо-русскую дружбу быстро восстановилась, сосредоточив свои усилия на организации антикоммунистических лекций в университетах и других учреждениях. Что еще важнее, БМГ (BMG) вмешалось, чтобы поддержать дипломатию НТС в отношении принимающей страны. Например, НТС использовал средства как министерства Кайзера (Kaiser Ministry), так и ЦРУ для издания журнала на немецком языке с поразительно воинственным названием «Дойч-Русшише Штоссрихтунг» (Deutsch-Russische Stossrichtung / «Германо-русское направление удара»), который распространялся среди политической элиты Западной Германии. Новая договоренность устраивала и немцев, и эмигрантов. Для БМГ поддержка эмигрантских изданий открывала редкий путь к влиянию на поддерживаемые ЦРУ группы в Германии. С точки зрения эмигрантов, поддержка БМГ давала платформу для прямого обращения к немецкой аудитории и подпитывала надежды на более масштабную немецкую поддержку деятельности НТС.

Установить, как широкая немецкая общественность восприняла немецкоязычную пропаганду НТС и ЦОПЭ, сложно. Как показала первоначальная кампания по набору в Лигу свободы, некоторые немецкие ученые, писатели и даже артисты восхищались русскими, изгнанными со своей родины, видя в них «людей, которые познали и поняли коммунизм» и поэтому заслужили моральное право просвещать немцев по этому вопросу. По всей вероятности, некоторые немецкие читатели были убеждены утверждением журнала НТС о том, что германский вопрос неотделим от русского — то есть, что Германия может воссоединиться только после того, как Кремль, «стратегический оплот» международного коммунизма, будет свергнут. Гарри Поль (Harry Pohl), западный берлинец, ставший оперативником НТС в конце 1950-х годов, вспоминал, что его привлекла русская организация из логики, что борьба против самой ГДР, простого государства-сателлита, была «бессмысленной».

Пропагандистская кампания русских, по-видимому, имела наибольший успех среди немецкой молодежи. В 1955 году лидеры ЦОПЭ направили официальным лицам БМГ несколько писем, полученных от молодых немецких читателей их немецкоязычного издания «Дер Антикоммунист» (Der Antikommunist). Хармут Ратальски (Harmut Ratalsky) из Гёттингенского окружного отделения Молодежного союза ХДС написал Г. П. Климову, восхваляя его «захватывающую» книгу «Берлинский Кремль». Ратальски просил у Климова материалы для подготовки к предстоящим дебатам с молодым коммунистом; он особенно хотел найти ответ на утверждение коммунистов о том, что западные немцы несут ответственность за раздел страны. Авторитет Климова как антикоммуниста среди части немецкой молодежи, возможно, был результатом художественного фильма 1953 года «Путь без возврата» (Weg ohne Umkehr / выпущен на английском как No Way Back), основанного на полуавтобиографическом романе Климова о советском инженере, который бежит на Запад, обнаружив бесчеловечность коммунизма. Такие письма показывали, что эмигранты задействовали антикоммунистические убеждения молодых немцев, о чем свидетельствовало пожелание одного читателя, чтобы русские эмигранты поскорее отправили лидеров советской «гигантской империи» (Riesenreich) «в ад».

Тем не менее, эмигрантская пропаганда сталкивалась со скептическими откликами в немецком общественном мнении, где попытка отстаивать русскость, отличную от советской власти, часто не находила понимания. В 1952 году чиновник Госдепартамента в Мюнхене выразил скептицизм по поводу Лиги дружбы, полагая, что «немцев так долго учили ненавидеть русский народ, что любая смена линии теперь их запутает и будет бессмысленной». Немецкий глава Лиги дружбы, историк О. Э. Х. Беккер (O. E. H. Becker), высказал ту же мысль в более дипломатичной манере. Из-за «совершенно неверной политики национал-социалистов» по отношению к России во время войны, объяснял он, взгляд немцев на Россию все еще отмечен тем, что он назвал определенным «психологическим стрессом».

Содержание немецкой пропаганды эмигрантов указывало на трудность противостояния разделяющим немецким и русским национальным нарративам и воспоминаниям. Вместо того чтобы нанести совместный германо-русский «Удар» (Thrust) по СССР, как предполагало название издания, солидаристы и их немецкие союзники часто оказывались в положении борцов с тем, что они воспринимали как антирусские выпады в немецком чиновничестве и обществе. В 1951 году Лига свободы жаловалась властям США на пропагандистские плакаты, которые распространялись в Восточном Берлине во время Всемирного фестиваля молодежи и студентов ранее в том же году (которые, вероятно, исходили от министерства Кайзера). На плакатах был изображен внушительный советский солдат с лозунгом «Von / Iwan Raus!» или «Иван, уходи!» на русском и немецком языках — очевидный ответ на немецкий коммунистический пропагандистский лозунг «Ами, иди домой» — на том основании, что это питает ненависть к русским. Позже в том же году «Дойч-Русшише Штоссрихтунг» (Deutsch-Russische Stossrichtung) подверг критике недавно вышедший документальный фильм о советах в Германии «Крейцвег дер Фрайхайт» (Kreuzweg der Freiheit / «Перекресток свободы»). Немецкий писатель Гюнтер Биркенфельд (Günther Birkenfeld) жаловался, что фильм возлагает на русских коллективную вину за преступления, совершенные против немцев на завершающих этапах Второй мировой войны и после нее, и изображает русских как «недочеловеков-азиатов» (Untermenschen-Asians). Такие яростные протесты были показательны. В обоих случаях НТС и их немецкие партнеры протестовали против смешения советской власти и русского народа в воображении немцев. Оборонительный характер их реакции подсказывал, насколько стойкой и глубоко укоренившейся была эта ассоциация.

Бренд антикоммунизма эмигрантов, казалось бы, имел наибольший потенциал для привлечения внимания на крайне правом фланге немецкой политики. Действительно, в число немецких сторонников Лиги свободы входили ультраправый профессор права и бывший офицер Люфтваффе (Luftwaffe) Фридрих Август Фрайхерр фон дер Хайдте (Friedrich August Freiherr von der Heydte) и историк Болько Карл Эрнст Готтхард Фрайхерр фон Рихтгофен (Bolko Karl Ernst Gotthard Freiherr von Richthofen), которого контакт из Амкомлиба описал как «ярого нациста». В какой-то степени контакты эмигрантов с ультраправыми фигурами не вызывали удивления, учитывая участие самих солидаристов в межвоенных крайне правых движениях и сотрудничество во время войны. Тем не менее, «немецкая линия» НТС не была неуязвимой даже среди немецких правых. Например, НТС удалось наладить лишь зачаточные связи с организациями немецких изгнанников (Landsmannschaften) — влиятельными группами интересов, которые лоббировали освобождение своих утраченных восточноевропейских родин от коммунизма. Вероятно, политические активисты изгнанного населения имели мало склонности вступать в союз с русскими любой политической окраски — напоминание о том, насколько неловким оставался брак русских и немецких национальных нарративов. Как признал А. Р. Трушнович (Trushnovich), центральная фигура немецких инициатив НТС, «из всех видов дружбы» дружба между немцами и русскими была «самой трудной».

Прохладные сторонники: русский антикоммунизм и германское государство

Самой важной аудиторией для пропаганды русской эмиграции была немецкая политическая элита, а не широкая публика. Как уже упоминалось, ЦРУ хотело создать среду, благоприятную для продолжения своих многогранных операций политической войны в ФРГ. Для НТС амбиции в отношении немецкой власти шли дальше. Как сообщал Рышард Врага (Ryszard Wraga), агент разведки, имевший тесные контакты с НТС, солидаристы скептически относились к американцам, которые, казалось, были неспособны «иметь дело с большевиками в политическом плане» или создать «всеобщий антибольшевистский фронт». В этой перспективе солидаристы рассматривали связи с государственными структурами Западной Германии как средство компенсировать свою зависимость от Соединенных Штатов в настоящем, одновременно закладывая основу для будущей деятельности организации на случай, если американское влияние на континенте когда-нибудь ослабнет. Солидаристы надеялись на послевоенное возрождение германского антикоммунистического «Натиска на Восток» (Drang nach Osten), только теперь осуществляемого в союзе с русским народом.

Лидеры НТС вскоре избавились от своих «немецких» амбиций. Большинство чиновников зарождающегося западногерманского государства считали слишком рискованным ввязываться в политику русской эмиграции и вместо этого оставляли эту задачу американцам. В 1952 году лидер НТС К. В. Болдырев (Boldyrev) обратился к управляемой США западноберлинской радиостанции РИАС (RIAS / Rundfunk im amerikanischen Sektor) с планом использования ее эфира для нацеливания на советских солдат в Восточной Германии антисоветской пропаганды. Немецкие сотрудники РИАС отвергли это предложение из-за «фундаментальных соображений». Когда Болдырев обратился с этим вопросом в Бонн, чиновник Министерства иностранных дел Оскар Коссман (Oskar Kossman) пояснил, что Федеративная Республика не будет препятствовать планам НТС, просто объяснив в сопроводительной записке, что организация действует «от имени американцев». В то же время Коссман объяснил Болдыреву причину оппозиции немецких сотрудников РИАС: Германия «совсем недавно проиграла войну», и будет трудно привлечь немцев к действиям, которые «ведут в неопределенном и неподконтрольном нам направлении». Очевидно, воспоминания о войне обострили понимание немцами опасной ситуации в Европе, стимулируя противодействие операциям эмигрантов. Как объяснил чиновник БМГ в обзоре эмигрантской прессы, немцы и другие европейцы надеялись на мир из страха перед ядерной войной — и того, что он называл перспективой того, что Англия будет «стерта с лица земли», — и были в ужасе от убежденности эмигрантов в неизбежности «великого решающего столкновения» с СССР. Для Коссмана и других официальных лиц ФРГ необходимость соглашаться с разведывательными операциями своего жизненно важного американского союзника вступала в конфликт с их сопротивлением рискованным схемам политической подрывной деятельности против советского гиганта.

Дело эмиграции, казалось, имело лучшие перспективы в Министерстве по общегерманским вопросам, органе, который помогал финансировать пропагандистские усилия эмигрантов в западногерманском обществе. Полномочия БМГ по поиску путей воссоединения Германии через борьбу с коммунизмом, а также использование им психологической войны в американском стиле, казалось, открывали перспективу союза между немецкими и русскими антикоммунистами. Западные немцы опирались на опыт экспертов по России, имевших опыт работы с эмигрантами во время Второй мировой войны, прежде всего Отто Бройтигама (Otto Bräutigam) и Герхарда фон Менде (Gerhard von Mende), бывших чиновников имперского министерства Розенберга (Rosenberg) по делам оккупированных восточных территорий. У БМГ также был подходящий связной для работы с эмигрантами в лице Эверта Фрайхерра фон Деллингсгаузена (Ewert Freiherr von Dellingshausen), чья приверженность борьбе с коммунизмом брала начало в изгнании его балтийско-немецкой аристократической семьи большевиками.

Покровительство БМГ, однако, не оправдало ожиданий эмигрантов. За редким исключением, министерство Кайзера (Kaiser Ministry) ограничивало свою поддержку эмигрантов деятельностью, ориентированной на западногерманскую аудиторию, такой как вышеупомянутые немецкоязычные издания НТС и ЦОПЭ. По всей вероятности, решение министерства Кайзера ограничить свое участие пропагандой на внутреннем фронте отражало национальную миссию БМГ. Если деятельность русских эмигрантов по содействию «просвещению о большевизме» в Западной Германии соответствовала мандату министерства, то их деятельность, направленная против СССР, — нет. Не менее важно и то, что чиновники БМГ трезво смотрели на русских эмигрантов. Отчет БМГ от писателя О. Э. Х. Беккера (O. E. H. Backer) из Лиги свободы за германо-русскую дружбу — человека, от которого можно было ожидать подчеркивания важности эмигрантов, — подробно останавливался на склонности эмигрантских начинаний «вырождаться в раздробленность». Такой вердикт лишь подкрепился политическим фиаско единого фронта Амкомлиба, за которым БМГ пристально наблюдало со стороны. На основании этих наблюдений Общегерманское министерство решило держаться на расстоянии от эмигрантов, убежденное, что тесная связь с любой эмигрантской группировкой будет означать ответственность за ее действия и вовлечет немцев во внутренние эмигрантские склоки.

Даже если бы чиновники министерства Кайзера захотели предложить более решительную поддержку русским эмигрантам, более широкая политическая ситуация в рождающейся ФРГ заставила бы их задуматься. В тот период Конрад Аденауэр вел усеченное германское государство к западному альянсу в изменчивых условиях продолжающейся оккупации, военных угроз и внутренних разногласий по поводу пути к воссоединению страны. В первые послевоенные годы оппозиционные немецкие социалисты (Социал-демократическая партия Германии или СДПГ / SPD) отдавали приоритет воссоединению перед Холодной войной, приняв платформу, которую Уильям Хитчкок (William Hitchcock) резюмирует как «Германия едина, все иностранные оккупанты вон, и возвращение немецкому народу его полных суверенных прав». Пошатнувшийся статус западноориентированной политики (Westpolitik) Аденауэра делал антикоммунистические проекты, такие как поддержка антикоммунистических эмигрантов, рискованным делом. Политическая опасность, исходящая от эмигрантов, стала очевидной на заседании комитета Бундестага по общегерманским вопросам в 1951 году, где возникла дискуссия о финансируемой ЦРУ мобильной радиостанции НТС «Радио Свободная Россия» (Radio Free Russia) в Западной Германии. Представитель СДПГ Нильс Шмид (Nils Schmid) назвал «недопустимым, чтобы неконтролируемые передачи велись на немецкой земле». Свободная антикоммунистическая деятельность НТС предстала здесь не только как опасный авантюризм в условиях напряженности между Западом и Востоком, но и как напоминание об ограниченности германского суверенитета. В этом контексте новости о тайной финансовой поддержке солидаристов со стороны США могли вызвать серьезное смущение для Аденауэра, не в последнюю очередь за счет подтверждения обвинений СДПГ в том, что западногерманское правительство является марионеткой оккупационных властей.

Недоверие западногерманского государства к финансируемым ЦРУ эмигрантским организациям усилилось после подавления восстания рабочих в ГДР советскими войсками в 1953 году. Как рассказывается в главе 8, ЦРУ фактически расширило свои операции в разделенном Берлине, или, по крайней мере, те из них, что были связаны с эмигрантами, после неудавшегося восстания. Но настроения в Бонне были совсем иными. Хотя Аденауэр стремился использовать антикоммунистические настроения, порожденные восточногерманским восстанием, в политических целях, правительство ФРГ уклонилось от более провокационных тайных действий США после восстания, включая кампанию по доставке продовольствия восточным немцам. В более широком смысле, большая часть западногерманской прессы негативно отреагировала на перегретую освободительную риторику Эйзенхауэра во время президентских выборов в США в 1952 году и иногда возлагала на нее ответственность за разжигание восстания в Восточном Берлине — чувства, которые вполне мог разделять и сам Аденауэр.

Прохладное отношение к политической войне ЦРУ в Федеративной Республике представляло угрозу для русских групп, которые были ее активными агентами. Предвидя политические последствия неудавшегося восстания 1953 года, НТС перешел в режим минимизации ущерба. Журнал солидаристов «Дойч-Русшише Штоссрихтунг» (Deutsch-Russische Stossrichtung) стремился поддержать свои заверения о грядущей революции в СССР, утверждая, что советские солдаты, которым было поручено подавить восстание рабочих, сочувствовали протестующим, иногда стреляя в воздух вместо того, чтобы стрелять в немецких рабочих. «Иван с нами», — якобы заключили восточногерманские демонстранты. Чтобы донести эту мысль, НТС участвовал в популяризации — а вполне возможно, и в сочинении — истории о сорока одном советском солдате, которые были расстреляны за отказ подчиниться приказам во время германского восстания.

Утверждая, что русские солдаты в Германии находятся на грани неподчинения, НТС также стремился выразить понимание опасений Западной Германии по поводу восстания на Востоке. В октябре 1953 года солидаристы направили в БМГ недавний обмен письмами, опубликованный в «Посеве», между его редактором Э. Р. Островским-Романовым (Ostrovskii-Romanov) и кадровым советским офицером на Востоке, названным просто «С. И.» (S. I.). (Таинственный советский офицер, как можно подозревать, мог быть литературным вымыслом.) В «Посеве» Романов обрушился с критикой на западные державы за то, что они не поддержали повстанцев в Восточном Берлине, провокационно спрашивая, на чьей стороне они окажутся в случае будущего восстания в советском блоке — «угнетателей или угнетенных»? Однако «С. И.» ответил защитой бездействия США, утверждая, что ввод американских танков в Восточный Берлин начал бы полномасштабную войну. Причиной отправки этого обмена письмами в редакцию БМГ со стороны НТС — а возможно, и самого решения о публикации — было желание продемонстрировать готовность эмигрантов следовать более осторожной внешней политике западногерманского правительства.

Если НТС стремился проявить сдержанность, эта стратегия сработала, по крайней мере, в отношении чиновников БМГ, которые были наиболее тесно связаны с русскими группами. После обсуждения переписки в «Посеве» с лидером НТС В. Д. Поремским (Poremskii), фон Деллингсгаузен (von Dellingshausen) заявил, что этот контакт был полезен для целей «координации всех тактических мер психологической войны» в будущем, особенно в свете «фундаментальных ошибок», допущенных радиостанциями США при вещании на Восточный блок. НТС, организация, вряд ли известная политической умеренностью, в какой-то мере отмежевалась от воспринимаемого безрассудного поведения Соединенных Штатов до и во время берлинского кризиса.

Подход НТС к министерству Кайзера (Kaiser Ministry), возможно, был эффективным приемом эмигрантской дипломатии, но он не изменил ограниченных перспектив антикоммунизма эмигрантов внутри западногерманского государства. Фактически, во время беседы фон Деллингсгаузен прямо подтвердил политику министерства Кайзера по избеганию «слишком явных связей с любыми группами эмиграции». Отношения вернулись к статусу-кво, согласно которому БМГ позволяло поддерживаемым ЦРУ русским эмигрантам функционировать в Германии, но предлагало лишь ограниченное финансирование их немецкоязычных периодических изданий. Когда надежды на бóльшую роль Германии рухнули, русские эмигранты смирились с тем фактом, что ФРГ может занимать лишь «второе место» после Соединенных Штатов в их планах и деятельности. Эта ситуация не была идеальной с точки зрения эмигрантов, но, по крайней мере, она оставляла простор для продолжающейся антикоммунистической деятельности в Германии.

Открытое небо? Федеративная Республика берет контроль на себя

Более широкие события Холодной войны вскоре подорвали терпимость Германии к деятельности эмигрантов. В середине десятилетия три события в Холодной войне вмешались, чтобы дестабилизировать положение эмигрантов в Западной Германии: обретение Федеративной Республикой почти полного суверенитета в рамках Боннско-Парижских соглашений 1955 года, установление советско-западногерманских дипломатических отношений после визита Аденауэра в Москву позже в том же году и массовая нестабильность, вспыхнувшая в Польше и Венгрии в конце 1956 года. В совокупности эти сдвиги заставили немецких чиновников все более неохотно оставаться благосклонными наблюдателями за операциями политической войны поддерживаемых ЦРУ эмигрантов.

Установление Федеративной Республикой дипломатических отношений с СССР оказалось особенно пагубным для эмигрантских групп, действующих в Германии. Соглашение о взаимном признании между двумя странами не ставило под сомнение базовую антикоммунистическую позицию Западной Германии, так как Аденауэр начал переговоры с Советами только после успешной интеграции ФРГ в западный блок. Тем не менее, русские эмигранты были практически единодушны в неприятии шага Аденауэра. По мнению практически всех активных русских антикоммунистов, смерть Сталина и осторожные шаги Кремля в сторону либерализации ничего не изменили в советском режиме, который по-прежнему стремился к мировому господству и продолжал угнетать советское население в СССР. Учитывая эти реалии, утверждали они, подписание договоров с СССР было наивным и даже саморазрушительным — эквивалентом формирования «единого фронта с многоженцами против многоженства», как выразился влиятельный меньшевик Рафаил Абрамович. И, как некоторые эмигранты, вероятно, чувствовали, возможность сближения между супердержавами ставила в подвешенное состояние операции политической войны ЦРУ, на которые опирался антикоммунизм эмигрантов.

Что еще хуже с точки зрения эмигрантов, взаимное признание между двумя странами создало новый инструмент, с помощью которого Советы могли преследовать своих эмигрантских противников. В последние годы советское правительство выступало с дипломатическими протестами против многих правительств, на чьей территории действовали НТС и ЦОПЭ, от Великобритании до Греции. Дипломатические отношения с Западной Германией теперь давали Советам шанс оказать давление на изгнанников в их главной европейской базе.

Более того, советское правительство смогло применить конкретный политический инструмент в отношении эмигрантов в Германии: репатриацию советских граждан, которая была темой главы 10. Уже на встречах Аденауэра и Булганина в Москве в 1955 году Советы стремились создать «взаимность» между репатриацией немецких военнопленных из СССР (чего добивался Аденауэр) и репатриацией советских граждан в Западной Германии. Немцы наотрез отвергли эту связь, отрицая утверждение Москвы о том, что эмигранты из СССР желают репатриации, и защищая их право на убежище. Тем не менее, Советы продолжали давить на ФРГ по вопросу репатриации в последующие годы, направляя правительству Аденауэра списки, содержащие тысячи советских граждан, якобы «похищенных» во время войны и насильно удерживаемых в Западной Германии — многие из которых, как с недоумением отмечали немецкие дипломаты, давно эмигрировали за океан. Далекие от того, чтобы быть напрасными упражнениями, «постоянные усилия Советов по активизации „репатриационного комплекса“», как назвал это один немецкий дипломат, формировали механизм для оказания давления на ФРГ в отношении давно вызывавшей раздражение немецкой защиты советских эмигрантских групп.

Советское правительство также использовало свои новые дипломатические отношения для протеста против антикоммунистической деятельности эмигрантов, явно с целью повышения политической цены, которую немцы платили за предоставление убежища и предоставление свободы действий эмигрантским активам ЦРУ. Центральным объектом советской кампании давления на изгнанников были их ранее обсуждавшиеся операции по доставке пропаганды как в ГДР, так и в Советский Союз с помощью аэростатов. В первой половине 1950-х годов западногерманское государство терпимо относилось к операциям с воздушными шарами, при этом БМГ даже вмешивалось, чтобы помочь ЦРУ при возникновении непредвиденных проблем. Когда русскоговорящие люди просили сбитых с толку сотрудников немецкой метеорологической службы предоставить информацию о преобладающих направлениях ветра на высоте 5 000 метров — делая невероятное заявление о том, что данные необходимы для проведения «экспериментов», — Якоб Кайзер (Jacob Kaiser) поручил им удовлетворить запрос.

Более серьезное разоблачение пропагандистских аэростатов произошло год спустя, когда Мария Пробст (Maria Probst), депутат Бундестага от Христианско-социального союза, написала в БМГ запрос о предоставлении информации о таинственных клочках бумаги с русским шрифтом, которые упали на лесистые холмы в ее округе в Баварии. После общения со своим контактом в НТС фон Деллингсхаузен (von Dellingshausen) написал Пробст, что листовки, описывающие дело Трушновича и «Значение НТС», упали на территорию Западной Германии по ошибке. Примечательно, что фон Деллингсхаузен сообщил Пробст, что его министерство не поддерживает «никаких прямых контактов с НТС» — неискреннее заявление, которое раскрывало желание министерства избежать ответственности за деятельность эмигрантов.

Операции ЦРУ и эмигрантов с аэростатами оказались под усиленным контролем после установления советско-западногерманских дипломатических отношений. Особую полемику вызывали аэростаты дальнего радиуса действия, которые засыпали СССР враждебной пропагандой; только за первые шесть месяцев 1956 года КГБ изъял более 56 000 листовок НТС в регионах от Украины до Сибири. На фоне неопределенности внутри постсталинского блока коллективное руководство в Кремле усилило давление на поддерживаемые ЦРУ группы, проводившие пропагандистские операции. В частности, советские лидеры выразили протест Аденауэру во время его знакового визита в Москву, и не безрезультатно. В сентябре 1955 года штаб-квартира ЦРУ приказала временно приостановить запуск пропагандистских аэростатов в СССР, сославшись на «дискуссию Булганина и Аденауэра о листовках, якобы запущенных из Германской Федеральной Республики в СССР». Очевидно, желание Аденауэра улучшить отношения с СССР убедило Соединенные Штаты свернуть операцию ЦРУ.

Советская победа в вопросе аэростатов была недолгой, так как операции возобновились вскоре после поездки Аденауэра. Снова Советы попытались настроить западногерманское правительство против разведывательных операций их великого покровителя, на этот раз утверждая, что аэростаты представляют угрозу для гражданской авиации. Министерство иностранных дел ФРГ и Министерство транспорта подготовили проект запроса в посольство США с требованием прекратить запуски — шаг, который ЦРУ удалось предотвратить, связавшись с Гансом Глобке (Hans Glöbke), директором Федеральной канцелярии и основным контактом Управления в правительстве Аденауэра. Однако окончательный удар по аэростатам дальнего действия был нанесен вскоре после этого, когда Соединенные Штаты отменили запуски в СССР во время Венгерской революции. Хотя решение США отражало решимость избегать опасных шагов в период высокой геополитической напряженности, отношения с Западной Германией вполне могли способствовать готовности отказаться от проекта.

Напряженность из-за аэростатов была лишь одним из признаков того нового пристального внимания, которому Федеративная Республика подвергала изгнанников. В 1956 году НТС предпринял донкихотские действия, направленные на усиление нестабильности в Польше и Венгрии. После Познанских протестов в июле 1956 года польский лидер в изгнании Станислав Миколайчик (Stanisław Mikołajczyk) пожаловался сотрудникам Госдепартамента на «листовку на польском языке, которую русская эмигрантская организация НТС заслала в Польшу и которая, казалось, говорила от имени Свободных Поляков, хотя не имела на это права». Еще более примечательно, что во время Венгерской революции радио НТС транслировало сообщение на венгерском языке якобы от «чрезвычайного совета» Ассоциации бывших венгерских военнослужащих на Западе, которое предлагало вооруженную помощь повстанцам. Документы, которые могли бы пролить свет на эти очевидные операции под ложным флагом, не были рассекречены, хотя можно предположить, что такие безрассудные попытки использовать беспорядки в блоке вписывались в стратегию провокаций ЦРУ и НТС, обсуждавшуюся в главе 7. Несомненным, однако, было восприятие немцами действий НТС как опасных.

Ситуацию для немцев ухудшал тот факт, что провокационная деятельность НТС часто напрямую затрагивала западногерманское правительство. После Венгерской революции деятельность НТС привела к нескольким громким скандалам, в которые западногерманское правительство было вынуждено вмешаться: член НТС был остановлен австрийской полицией в Инсбруке по пути к венгерской границе с печатной пропагандой на венгерском языке; другой подвергся нападению советских моряков, когда забрасывал листовки на их корабль в порту Гамбурга; а эмигрантские активисты осадили турне Ленинградского симфонического оркестра в Западной Германии. Такие столкновения с финансируемыми ЦРУ эмигрантами, и прежде всего с НТС, вынуждали немецких официальных лиц вступать в неловкие дипломатические обмены с СССР и другими странами.

Попытки изгнанников использовать нестабильность на Востоке и вызванные ими нежелательные осложнения спровоцировали ответную реакцию в коридорах власти в Бонне. В декабре 1956 года ветеран немецкой дипломатии Вольфганг фон Вельк (Wolfgang von Welck) представил меморандум о необходимости «найти решение» «социальных и политических проблем» советской эмиграции, ссылаясь на их «нежелательные действия» во время венгерского кризиса. Он не стал советовать полностью запретить эмигрантские политические группы на немецкой земле, считая такой шаг «несвоевременным» для отношений с Соединенными Штатами и в любом случае трудновыполнимым. Вместо этого фон Вельк рекомендовал установить «строгий контроль» над воинствующими эмигрантскими организациями, начиная с НТС, и продвигал идею о том, что в будущем им следует перенести свой «политический центр тяжести» в Соединенные Штаты. Короче говоря, антикоммунистические эмигранты стали «компрометирующими» для немецкого правительства, и их следовало при первой же возможности переправить в Соединенные Штаты — страну, которая, в конце концов, их финансировала. Очевидно, что такая позиция стала возможной только после обретения Западной Германией суверенитета и установления дипломатических отношений с СССР.

Жесткая линия фон Велька так и не была полностью реализована. Тем не менее, после Венгерской революции западногерманские власти стали действовать все более решительно, ограничивая масштабы различных тайных операций с участием эмигрантов. В сентябре 1957 года советский капитан пожаловался, что его судно забросали листовками НТС во время прохождения по каналу из Северного моря в Балтийское. В ответ министерство внутренних дел заявило, что оно будет «работать над» прекращением «пропагандистской деятельности НТС в судоходных районах Киль-Хольтенау (Kiel-Holtenau) в будущем», хотя и признало, что не может найти правовых оснований для вмешательства. Страх перед постыдными столкновениями с Советами затмил любой запас доброй воли, который антикоммунистические русские накопили у западногерманских чиновников.

Давние партнеры ЦРУ в Западной Германии также меняли свои приоритеты. БМГ было менее склонно, чем прежде, выступать в роли посредника по решению проблем в операциях ЦРУ; этот сдвиг, вероятно, был связан с переходом к «более осторожному и менее зрелищному» подходу к политической войне к концу десятилетия. Тем временем ЦРУ и эмигрантским организациям теперь приходилось иметь дело с нарождающимися западногерманскими спецслужбами, а именно с БфВ (BfV), или Федеральным ведомством по охране конституции, и Федеральной разведывательной службой (BND), выросшей из Организации Гелена (Gehlen Organization). Если организация Райнхарда Гелена отстаивала свои прерогативы перед ЦРУ, все еще находясь в зависимости от Соединенных Штатов, то БНД заняла гораздо более напористую позицию, став национальной разведывательной службой. Например, БНД пыталась завербовать лидера ЦОПЭ в качестве осведомителя в конце 1950-х годов, шаг, который, должно быть, привел в ярость офицеров ЦРУ в Германии. Очевидно, что приход западногерманского суверенитета бросил серьезный вызов операциям ЦРУ, добавив решимости государственным структурам в тот самый момент, когда дипломатические соображения, казалось, диктовали позицию сдержанности.

Растущая напряженность между ФРГ и операциями ЦРУ по русским достигла апогея в конце 1950-х годов, когда в качестве предмета спора снова возникли пропагандистские аэростаты — на этот раз так называемые аэростаты «ближнего действия», направленные на советские войска, дислоцированные в Восточной Германии. В защиту этих операций сотрудник отдела СР (SR Division) ЦРУ подчеркнул (в показательном заявлении), что после прекращения запусков аэростатов в СССР в середине десятилетия воздушная доставка листовок советским войскам в ГДР осталась единственной пропагандистской операцией, направленной непосредственно на советских граждан. Соответственно, ЦРУ вело затяжную борьбу за защиту своих аэростатов, направлявшихся в ГДР, от все более скептически настроенных западногерманских политиков и чиновников. Такая позиция натолкнулась на напряженность времен холодной войны, поскольку ультиматум Хрущева 1958 года относительно доступа Запада в Берлин усилил опасения Западной Германии в области безопасности. В том же году начальник базы ЦРУ в Берлине сообщил, что в немецком правительстве существует «значительная часть мнений, оппозиционных деятельности эмигрантских групп», и предсказал скорое завершение проекта.

Противодействие операциям с аэростатами поставило под вопрос роль ЦРУ в более широких американо-западногерманских отношениях. Начальник базы в Берлине продолжал настаивать на продолжении операций с аэростатами, призывая свое руководство вмешаться и поговорить с высокопоставленными фигурами в правительстве Аденауэра, как они делали это раньше. Однако штаб-квартира ЦРУ признала, что у немцев были веские причины быть недовольными деятельностью эмигрантов на их территории. Проблема заключалась не только в том, что НТС и ЦОПЭ совершали провокационные действия. «Отрицая ответственность США» за эмигрантские организации, отметил глава отдела Восточной Европы (EE) ЦРУ, американцы делали «очевидный вывод, что ответственны немцы». Вынуждая своего немецкого союзника брать на себя вину за свои операции, признал официальный представитель ЦРУ, Управление наносило ущерб двусторонним отношениям с самым важным союзником Соединенных Штатов на европейском континенте.

Дипломатические соображения в конечном итоге одержали верх над планами тайных операторов. Запуски аэростатов ЦРУ в Восточный блок полностью прекратились в марте 1960 года, что вызвало более широкий отход деятельности ЦРУ и эмигрантов из Западного Берлина; возведение Берлинской стены годом позже привело к окончательному закрытию офисов эмигрантов в городе. В 1968 году документ органов государственной безопасности Восточной Германии утверждал, что «активные мероприятия» СССР и ГДР подорвали операции ЦРУ и эмигрантов в Германии, особенно за счет поощрения населения Западной Германии и Западного Берлина «занять позицию» против них. Советские дипломатические и тайные усилия по ограничению операций эмигрантов в Германии — которые доходили до ограничения продажи водорода в Берлине, чтобы оставить аэростаты без топлива — несомненно, возымели некоторый эффект в сдерживании операций ЦРУ. Хотя Советы могли оказывать давление, источники предполагают, что западногерманское правительство преследовало собственные интересы безопасности, ограничивая вредные операции ЦРУ на своей территории.

Западногерманские аргументы против операций ЦРУ в Федеративной Республике также помогли сформировать процесс принятия решений в Вашингтоне. Даже некоторые офицеры ЦРУ пришли к доводу, что деятельность эмигрантов была неоправданным «раздражителем для Советов в то время, когда политическая ситуация в Берлине становится более напряженной», как описал сотрудник отдела СР (SR) вскоре подлежащий закрытию офис ЦОПЭ в Западном Берлине. В какой-то степени Западная Германия навязала свои приоритеты безопасности своему сверхдержавному союзнику, развитие событий, которое представляет собой любопытную параллель с давлением ГДР на СССР по берлинскому вопросу в те же годы.

Мечты эмигрантов, связанные с Германией, были сильно подорваны потерей берлинской лазейки и общим ужесточением государственного контроля Западной Германии в отношении дел ЦРУ. В то же время расширение «легального» шпионажа ЦРУ (имея в виду шпионаж под официальным прикрытием), ставшее результатом прекращения сталинской изоляции СССР и «снижения срочности наземных требований» в соответствии с ядерным сдерживанием, еще больше снизило значимость эмигрантских операций.

Последствия новой ситуации не заставили себя ждать. В 1963 году ЦРУ прекратило субсидировать и распустило ЦОПЭ. Решение было вызвано внутренней борьбой в руководстве ЦОПЭ, которой, возможно, способствовали советские активные мероприятия (в данном случае обнародование документов, показывающих, что лидер ЦОПЭ Михаил Дзюба (Mikhail Dziuba) был агентом секретной полиции в межвоенном СССР). Но основной причиной краха ЦОПЭ была неспособность ЦРУ найти подходящую замену операциям организации в Берлине. НТС выжил, но потеря берлинских операций сократила размер организации и ее финансирование со стороны ЦРУ. В 1960-х годах НТС тратил много сил на сбор добровольных пожертвований, включая «пожертвования натурой» от богатых западных людей, чтобы дополнить сократившийся уровень поддержки со стороны ЦРУ и, возможно, других разведывательных служб. Между тем, операции НТС в других европейских странах страдали от проблем, аналогичных германским: трудности в достижении договоренностей с государственными властями и советское давление. Ухудшение связей между ЦРУ и эмигрантами в Западной Германии и в других местах продемонстрировало, что изгнанники находились во власти более масштабных исторических сил: общественного мнения (и особенно недоверия немцев к русским), меняющейся дипломатии между блоками и, что самое важное, опасностей второго берлинского кризиса конца 1950-х годов.

Неожиданным развитием событий стало переплетение деятельности ЦРУ и русских эмигрантов с американо-западногерманскими отношениями в 1950-х годах. Ученые приписывают напряженность в альянсе возможности сближения между сверхдержавами, что, наряду с восприятием Аденауэра, что американцы «отстают в гонке за мировое господство», заставляло западных немцев беспокоиться об опасностях зависимости от Соединенных Штатов. Растущая напористость правительства Аденауэра в отношении русских эмигрантов демонстрирует, что в тот период действовал еще один источник напряженности в американо-западногерманских отношениях. Особенно после получения суверенитета Западная Германия действовала так, чтобы ограничивать действия, предпринимаемые ее заокеанским покровителем, которые, казалось, представляли угрозу стабильности в Европе. Более того, проводя эту линию, западные немцы учитывали двусторонние связи с Советским Союзом. Немецкие интересы взяли верх над требованиями американских тайных операторов, напоминая о том, как американская «гегемония по согласию» в Западной Европе допускала напористость ее европейских союзников.

Взаимодействие изгнанников с западными немцами было важно и в другом контексте: в контексте русской и немецкой исторической памяти. ЦРУ предоставило пространство для транснационального сотрудничества между немецкими и русскими антикоммунистами, хотя и сильно консервативного толка. Однако более выраженным, чем общие интересы, был фундаментальный историко-идеологический разрыв, разделявший русских антикоммунистов и западных немцев. Цель русских — освобождение родины — брала свое начало в великих идеологических конфликтах Гражданской войны в России и Второй мировой войны. Напротив, к концу десятилетия западноевропейские державы, а также Соединенные Штаты стали рассматривать биполярность континента как источник стабильности, какой бы несовершенной и болезненно завоеванной она ни была. В общеевропейской перспективе изгнанники казались неуместными, представителями недавнего прошлого, которое европейцы в послевоенные годы были только рады забыть.

Заключение

Деятельность русских эмигрантов проходила в переполненных конференц-залах, в баварских отелях, в типографиях Франкфурта, в шикарных офисных зданиях Нью-Йорка, на площадках для запуска аэростатов в немецких лесах и в более интимной обстановке явочных квартир в Западном Берлине. В конце 1950-х годов борьба эмигрантов за освобождение России нашла новую арену: туристические центры в Западной Европе. С медленным открытием СССР после смерти Сталина ЦРУ все чаще фокусировало свои агентурные операции на использовании различных форм трансграничного перемещения, таких как туризм, поездки официальных делегаций и академические обмены. В рамках этого сдвига русским активам Управления было поручено проводить «контактные операции», в ходе которых они встречались и обрабатывали советских путешественников за границей — эти взаимодействия предназначались прежде всего как форма психологической войны, но могли также дать контакты для разведывательных целей. Надежды ЦРУ на то, что контактные операции станут «хлебом насущным в полезной деятельности эмигрантов на Западе», объясняют значительный масштаб этого начинания: судя по всему, оперативники подконтрольного ЦРУ Центрального представительства послевоенной эмиграции (ЦОПЭ) «встретили почти всех советских граждан, посетивших Германию» в 1961 году, а также многих путешественников во Франции, Бельгии, Италии и Австрии.

Эмигранты столкнулись лицом к лицу с советскими русскими, и результаты часто были удручающими. Даже простое установление контакта с группами тщательно проверенных и строго охраняемых советских путешественников было достаточно сложной задачей. Советские туристы тратили свое свободное время на покупку товаров, недоступных дома, и обычно проявляли мало интереса к социальным контактам любого рода. Они с особым опасением относились к загадочным русскоговорящим людям, которые к ним подходили, особенно учитывая предупреждения, которые они получали от своих кураторов из КГБ, об опасностях происков «фашистов» и «белогвардейцев» на Западе.

Даже когда эмигрантам удавалось пообщаться с советскими гражданами в более частной обстановке, результаты обычно разочаровывали. Огромная пропасть в жизненном опыте, культуре и идеологии существовала между эмигрантскими политическими оперативниками и советскими гражданами, к которым они подходили на улицах Парижа, Рима или Мюнхена. Трудности были изложены в отчете, написанном давним лидером Народно-трудового союза (НТС) К. В. Болдыревым (Boldyrev) о трехдневной поездке для установления контактов с советскими туристами в Неаполе в 1957 году. Космополитичный старый эмигрант явно испытывал отвращение к советским путешественникам и представил едкое описание их некультурной охоты за материальными благами, их морального возмущения по поводу бикини на пляже и, прежде всего, признаков их ортодоксальных марксистско-ленинских взглядов, которые стали очевидны по «вздохам, „охам“ и декламациям», которые туристы издавали, когда им показывали дом, где когда-то жил в изгнании советский писатель Максим Горький. Единственный турист, с которым Болдырев смог вступить в продолжительную политическую дискуссию, молодой инженер из Ленинграда, утверждал, что СССР твердо оставил сталинское прошлое позади, и с недоверием отреагировал на постулат НТС о неизбежности революции. Болдырев не скрывал своего разочарования, порывая с традицией НТС утверждать, что солидаристская идеология обладает магнетической притягательностью для советских граждан.

«Операция Турист» высветила важнейшую проблему русской эмигрантской политики в годы холодной войны: неуловимый характер национальной легитимности. Существенной основой антисоветской деятельности изгнанников на Западе было предположение о том, что русские в СССР враждебны коммунизму. Однако доказать заинтересованным сторонам на Западе, что ярый антикоммунизм эмигрантов типичен для настроений, широко распространенных среди советского населения, было делом нелегким. Поскольку «железный занавес» оказался почти непроницаемым в годы до смерти Сталина, советское общественное мнение оставалось практически terra incognita для наблюдателей на Западе времен холодной войны. В этой ситуации установление собственных национальных полномочий — способности говорить от имени советских русских — стало главной заботой эмигрантских политиков.

Стремление к национальной легитимности происходило в заведомо сложной политической ситуации изгнания. Прежде всего, русские эмигранты зависели от государственных бюрократий на Западе, и прежде всего от спецслужб, чье разрешение и финансирование были необходимы для проведения антисоветских инициатив (хотя и с трудом завоевывались). Другой важной аудиторией для национальных претензий была сама русская диаспора. Русские антикоммунистические организации полагались на рекрутов из собственных общин, людей, готовых предпринимать антисоветские действия, которые часто были рискованными и не обещали немедленного результата. Более того, как подчеркивалось в этой книге, широкая диаспора была сильно разделена в поколенческом, культурном и политическом отношениях. Еще более осложняло дело то, что эти две аудитории для эмигрантского антикоммунизма были взаимосвязаны. В дилемме, с которой сталкиваются все политические изгнанники, эмигрантская группа, не имеющая членства в широкой диаспоре, с трудом могла привлечь иностранных спонсоров, и наоборот. Действительно, главной трудностью ведения эмигрантской политики была необходимость вырабатывать политическую легитимность среди разрозненных слоев населения и интересов — и, по крайней мере, в российском случае, делать это без ощутимых юридических или традиционных претензий на политическую власть, таких как существование правительства в изгнании.

К их счастью, антикоммунистическая политика изгнанников нашла благоприятную политическую среду в Западной Европе в начале холодной войны. В начале 1950-х годов правительство США искало активы за рубежом для своей быстро расширяющейся сети тайных операций против СССР и глобального коммунизма в целом. Помимо прагматических соображений, многие влиятельные американские антикоммунисты придерживались «либерационистской» позиции, согласно которой изгнанники представляли чаяния русских масс в СССР, и эта позиция отражала упрощенный взгляд на русскую историю как на историю угнетения и сопротивления. Проект «Амкомлиб» (American Committee for Liberation from Bolshevism) представил наиболее бескомпромиссный вариант этого взгляда, стремясь институционализировать эмигрантский политический центр как основу для будущего антикоммунистического российско-советского государственного устройства. Подход «единого фронта» создал широкие возможности для эмигрантов передавать свои идеологии и историческую память своим американским покровителям, лучшим примером чего было преобладание в американском истеблишменте безопасности мнения о том, что коллаборационистское власовское движение было полезным прецедентом для противодействия советской власти в холодной войне. Безусловно, действия ЦРУ в отношении русских в тот период опирались на активные транснациональные потоки антикоммунистических идей.

Несмотря на свое важное место в планах политической войны США против СССР, русские были вынуждены вырабатывать свою политическую тактику в ответ на вызовы изгнания. Русские политические активисты, как показала эта книга, с энергией и часто творчеством противостояли вызову накопления политического капитала на Западе в годы холодной войны. Создавая пропаганду и устанавливая политические связи, изгнанники стремились убедить иностранные круги в том, что русский народ антикоммунистичен и что эмигрантские организации могут выражать его чувства. Чтобы подкрепить свои притязания, эмигрантские политики указывали на советские нападки против них как на доказательство своего нынешнего и потенциального политического влияния в России — подход, который иногда подразумевал поиск победы в пасти поражения. Согласно советскому источнику, лидер ЦОПЭ Г. П. Климов однажды заложил бомбу в офисе собственной организации, чтобы поднять ее репутацию на Западе — история, которая, будучи вполне вероятно ложной, тем не менее иллюстрирует извращенные стимулы, существующие в эмигрантской политической жизни. Изгнанники также яростно боролись между собой за политическое влияние внутри диаспоры, что подпитывалось столкновением идеологических программ и старыми распрями. Сама природа эмигрантского существования сделала агрессивные, неискренние и часто циничные политические практики нормой, притупляя лучшие намерения и самоотверженные действия многих изгнанников.

В течение 1950-х годов слабость ролей эмигрантов как рупоров и потенциальных лидеров русского народа стала очевидной. Для американских сторонников освобождения России в «Амкомлибе» надежды на то, что изгнанники и их бренд национализма станут эффективным оружием против СССР, разбились о стойкость эмигрантских разногласий по поколенческим, идеологическим и культурным линиям. Как обсуждалось в главе 5, масштабная программа единого фронта превратилась в форум для столкновений русских и их коллег из числа советских национальных меньшинств из-за воображаемой карты постсоветской Евразии, в то время как широкая русская диаспора смотрела на это с отвращением. В результате национальная идентичность эмигрантов, и особенно характерный для них имперский комплекс, потеряли свою привлекательность для ЦРУ и других институтов США, ведущих холодную войну. Провал единого фронта не только наложил ограничения на участие эмигрантов в проектах США, но и — вдобавок к обиде для русских — предоставил «Амкомлибу» и ЦРУ более широкие возможности для работы с их нерусскими коллегами, включая их заклятых врагов в украинской диаспоре.

Операции ЦРУ, проводимые через НТС и ЦОПЭ, имели схожую траекторию разочаровывающих результатов и ухода США, хотя и по иным причинам, чем в фиаско с политическим центром. Неудачи эмигрантов на оперативном фронте в Германии во многом были связаны с упорными и находчивыми усилиями советской контрразведки и оперативных сотрудников госбезопасности по дискредитации, проникновению и иному подрыву их деятельности. Как было показано в главе 7, операции по заброске членов НТС в СССР закончились провалом, в то время как усилия по склонению к бегству в Берлине также дали ничтожные результаты, по крайней мере, помимо облегчения сбора разведданных от восточных немцев (см. главу 8). Американская программа по работе с дезертирами обещала улучшение антисоветских операций Управления за счет привлечения новой мини-волны русских эмигрантов, которые были лучше информированы о советских условиях и более репрезентативны для нынешней русско-советской культуры, чем их предшественники. Тем не менее, создание послушной организации перебежчиков в лице ЦОПЭ дало лишь ограниченное улучшение операций Управления в Германии. Учитывая их скромные результаты, русские операции ЦРУ были уже уязвимы, когда в середине-конце 1950-х годов возникли новые внешние вызовы, а именно советская кампания по возвращению на родину и усилия Западной Германии по предотвращению провокационных операций ЦРУ во время второго берлинского кризиса.

К началу 1960-х годов эмигрантский антикоммунизм был лишь тенью самого себя. Основные группировки эмигрантов первой волны уступили место политическому, а затем и численному упадку своих членов, включая меньшевиков и других социалистов, которые объединились в левой Лиге борьбы за народную свободу. Власовский Комитет освобождения народов России проявлял лишь эпизодическую активность в Северной Америке или Германии. Как обсуждалось в главе 11, ЦРУ распустило ЦОПЭ, свое прежнее главное эмигрантское достижение, в 1963 году, что вызвало «глубокое разочарование» изгнанников. Единственной эмигрантской организацией, способной активно продолжать борьбу, оставался НТС — организация, чей крайне правый облик, вероятное проникновение советских «кротов» и конфликтное прошлое с «Амкомлибом» делали ее неестественным активом ЦРУ. Несмотря на упорство, с которым НТС продолжал свою деятельность, иллюзии относительно способности эмигрантов влиять на советское общество в американских коридорах власти значительно померкли.

История русской политической жизни за рубежом, таким образом, была историей амбиций и разочарований, так как разоблачение отсутствия у эмигрантов национальной легитимности подорвало их позиции в структурах США по борьбе с СССР. Тем не менее, русская эмигрантская политика была также транснациональным делом, значение которого выходило далеко за пределы ее непосредственных достижений и, по сути, ее временных и географических рамок. Три таких более широких контекста заслуживают дальнейшего обсуждения: тактика ЦРУ, прокси-битвы холодной войны и современные политические события в России.

Естественно, приключения и злоключения русских эмигрантов говорят о методах ЦРУ, которое было их покровителем. Действительно, неудачные результаты разведывательных операций, рассмотренных в этой книге, были в такой же степени ответственностью американских политиков и офицеров разведки, в какой они отражали проблемы, специфичные для эмигрантов. Стоит повторить, что общий послужной список агентурной разведки ЦРУ в отношении советского блока в начале холодной войны был скудным, что само по себе предполагает, что в действии были проблемы гораздо более широкие, чем особенности русской эмигрантской политики. Действительно, изучение взаимодействия ЦРУ с русскими выявляет серьезные недостатки в планировании и исполнении.

ЦРУ использовало русских эмигрантов в качестве тайных посредников в политической войне против коммунизма. Предыдущая литература показала, что такой подход вовлекал правительство США в отношения с группами и лицами, придерживавшимися политических идеалов, чуждых американским представлениям о демократии, и имевшими компрометирующее прошлое военного коллаборационизма. Хотя рассмотрение НТС в этой книге подтверждает эти проблемы, оно также подчеркивает политические и оперативные трудности, вызванные подходом США к ведению психологической войны через прокси-группы. Как и следовало ожидать, эмигрантские антикоммунистические группы, привлеченные для поддержки США, оставались приверженными собственным идеологическим программам по свержению коммунизма и раздражались требованиями действовать в соответствии с пожеланиями и правилами оперативного искусства иностранной разведки. На самом деле, эмигрантские группы стремились использовать американскую денежную поддержку для достижения собственных целей. Более того, ЦРУ было трудно контролировать политику своих русских клиентов, что наглядно проявилось в проекте единого фронта. Как отмечается в главе 5, политический центр наделил эмигрантские группы полномочиями представителей русской нации, тем самым позволив изгнанникам использовать освободительную риторику своих американских спонсоров против них самих. В основе своей эта ситуация показывает, что ЦРУ проводило путаную линию в отношении изгнанников, рассматривая их не только как разведывательные активы, но и как легитимные политические движения — «непростое сочетание» функций, которое оказалось рецептом для недопонимания и раздоров.

Не менее важной проблемой для взаимодействия ЦРУ с эмигрантами была трудность заметания следов. Правило сохранения правдоподобного отрицания, повсеместно признанное необходимым для тайных операций, соблюдалось скорее как исключение. Появление иностранных денег в рядах неимущих русских политических эмигрантов было трудно скрыть, а небрежные меры безопасности и советское проникновение в среду изгнанников делали секретом Полишинеля то, какие именно эмигрантские группы пользуются финансированием ЦРУ. Тот факт, что невидимая рука ЦРУ была видна невооруженным глазом, имел пагубные последствия. Это приводило к постыдным провалам и давало много пищи для советской пропаганды, наиболее ярко проявившись в разоблачении участия США в едином фронте (см. главу 5) и в слабых попытках американцев заявить о своей невиновности, когда агенты проекта «Каркас» (Carcass) были схвачены в СССР (см. главу 7). Менее непосредственно, знание эмигрантов об иностранной поддержке вызывало напряженность внутри их собственных организаций. Как проявилось в расколах как НТС, так и Союза борьбы за освобождение народов России (СБОНР), деньги ЦРУ разжигали мелочную зависть эмигрантских лидеров, а также вызывали патриотический протест среди изгнанников, которые считали аксиомой, что русские должны вести борьбу против коммунизма без иностранного вмешательства.

ЦРУ, это правда, училось на своих ошибках. В течение 1950-х годов США отошли от агрессивных тайных операций в отношении советского блока, особенно от нелегальной заброски агентов на советскую территорию. На их место Соединенные Штаты приняли более постепенную — и менее провокационную — стратегию «культурной инфильтрации» в СССР и его государства-сателлиты. Как видно из главы 6, этот сдвиг привел к резкому повороту на Радио «Освобождение», которое теперь отказалось от подхода «голоса эмиграции» в пользу вещания новостей в американском стиле на Советский Союз. Хотя более боевой аспект тайных операций ЦРУ против СССР не исчез полностью, новый режим политической войны мало нуждался в убежденных антикоммунистах и националистически настроенных русских эмигрантах.

Несмотря на его конечное сокращение, участие правительства США в делах русских антикоммунистических эмигрантов было серьезным предприятием, поглотившим значительные ресурсы. С узкой точки зрения истории разведки, операции ЦРУ с русскими эмигрантами показывают трудность использования политических движений для тайных действий, особенно когда они опираются на раздробленные или закрытые сообщества, такие как русская диаспора. В более широкой перспективе они подчеркивают опасность рискованных тайных операций для внешней политики США. Действительно, конечное разоблачение операций ЦРУ, подобных тем, что обсуждались в этой книге, в 1960-х и 1970-х годах вызвало серьезную негативную реакцию в американском обществе, способствуя установлению более строгого надзора со стороны Конгресса за состоянием национальной безопасности.

Случай с русскими эмигрантами также поучителен для рассмотрения более широкого феномена прокси-конфликтов в годы Холодной войны. В своем опровержении знаменитой статьи «X» Джорджа Ф. Кеннана (George F. Kennan) в «Foreign Affairs», в которой обосновывалась необходимость сдерживания Советского Союза, журналист Уолтер Липпман (Walter Lippmann) возразил, что новая политика была «стратегическим уродством», которое «могло быть реализовано только путем вербовки, субсидирования и поддержки разношерстного набора сателлитов, клиентов, иждивенцев и марионеток». Предупреждение Липпмана было пророческим, так как последующие десятилетия стали свидетелями Холодной войны, разыгрывавшейся в прокси-войнах по всему миру. Основная логика Холодной войны в ведении прокси-конфликтов — они были альтернативой «горячей» войне между сверхдержавами, которая, вероятно, привела бы к ядерному Армагеддону — означала, что их основная тяжесть часто ложилась на другие народы или страны.

Однако именно потому, что они велись при ограниченном участии сверхдержав, прокси-войны Холодной войны часто развивались так, как Вашингтон и Москва не могли диктовать. Как выразился Пьер Гроссер (Pierre Grosser), в прокси-столкновениях «предполагаемые марионетки были в меньшей степени жертвами, чем кукловодами» сами по себе, и этот факт делал глобальную Холодную войну многослойной и даже «калейдоскопичной». Политика русской эмиграции представляла собой прокси-конфликт Холодной войны особого рода: соперничество шпионских служб внутри диаспорального сообщества. Тем не менее, битвы с участием русских эмигрантов следовали примерно той же модели, что и прокси-война, где сверхдержавы более или менее успешно финансировали и манипулировали подчиненными акторами. С американской точки зрения, главная привлекательность секретных операций, подобных тем, что проводились эмигрантами, заключалась в том, что они представляли собой «относительно малозатратное оружие» для борьбы с коммунизмом (с точки зрения жизней американцев и экономических жертв) — обоснование, аналогичное тому, что окружало прокси-войны. И точно так же, как жертвы военных столкновений Холодной войны часто не были ни американцами, ни советскими гражданами, жертвами шпионских войн в Берлине, по крайней мере в том, что касалось операций эмигрантов, обычно были эмигранты или граждане Восточной Германии. Русская эмигрантская среда наводит на мысль, что Холодная война в Европе иногда велась способами, которые напоминали ее военные проявления в других частях земного шара.

Политика русской диаспоры также порождала сложную динамику милитаризованных прокси-войн. Как подробно рассматривается на этих страницах, эмигрантская сфера функционировала в византийской политической среде, занятой не только офицерами ЦРУ и их советскими коллегами, но также западными немцами и другими западными европейцами. Один советский перебежчик описал русский политический мир как «настоящий лабиринт политической борьбы, где было не так-то просто найти вход или выход». Русские антикоммунистические круги воплощали в себе более широкую сложность властных отношений в международном порядке Холодной войны, и особенно те способы, которыми глобальный конфликт проявлялся в побочных «холодных войнах», как их описывает Фолькер Бергхан (Volker Berghahn). И поскольку эти вспомогательные столкновения часто пересекали национальные границы — как это было в русском случае — они подчеркивают необходимость изучения транснациональных потоков идей и памяти в исследованиях Холодной войны.

Последний контекст для эмигрантской политики, и тот, который был крайне важен для самих эмигрантов, — это русская история. В прямом смысле, эмигранты, связанные с ЦРУ в 1950-х годах, казалось, имели мало отношения к будущим событиям на их родине. Без сомнения, для большинства эмигрантов, обсуждаемых в этой книге, участие в американской мощи в 1950-х годах было коротким этапом, зажатым между более длительными периодами политической нерелевантности. В некоторых случаях антикоммунистическим эмигрантам удавалось превратить свою деятельность времен Холодной войны в карьеру в Соединенных Штатах: Н. И. Николаевский работал над своими огромными архивами в Гуверовском институте (Hoover Institution) до своей смерти в 1966 году, К. В. Болдырев преподавал в Школе дипломатической службы Джорджтаунского университета (Georgetown University’s School of Foreign Service) до выхода на пенсию, а Н. Е. Хохлов укрепил свою таинственную репутацию, став экспертом по парапсихологии в Калифорнийском государственном университете, Сан-Бернардино (California State University, San Bernardino). Несомненно, с богатыми воспоминаниями и, вероятно, с долей сожаления, эмигранты были вынуждены пустить корни в местах своего временного пребывания.

НТС продолжал свою миссию. Ощущается нехватка серьезных научных работ о деятельности НТС в долгий период застоя в СССР (с 1960-х годов по 1985 год), включая издание за рубежом трудов советских граждан (самиздат) и контрабанду литературы через «железный занавес» (осуществляемую в основном западными туристами, посещавшими Советский Союз). По всей вероятности, НТС оказал ограниченное влияние на позднее советское общественное мнение, и организация действительно вызывала подозрения у нескольких советских правозащитников (так называемых диссидентов). Во время потрясений, связанных с распадом СССР с 1989 по 1991 год, НТС, возглавляемый теперь советскими гражданами, начал открыто действовать в России и даже участвовал в мобилизации забастовщиков и организации независимых политических организаций. Однако вряд ли можно утверждать, что антикоммунистические эмигранты внесли серьезный вклад в крах советской системы.

Солидаристы и другие антикоммунистические эмигранты также обнаружили, что им отведена незначительная роль в постсоветской России, которую они так долго себе представляли. Планы по избранию делегатов НТС в российскую Думу в 1990-х годах провалились, и политики-эмигранты остались маргинальными фигурами в постсоветской российской политике. По большей части НТС выжил благодаря сохраняющемуся существованию издательства «Посев», которое специализировалось на работах, призванных реабилитировать репутацию организации путем затушевывания ее коллаборационистского прошлого и ее тесной связи с американской мощью.

Хотя эмигранты оказали незначительное прямое влияние на недавнюю российскую историю, их политика, тем не менее, полезна для ее понимания. Эмигранты, активные в 1950-х годах, стремились как представить, так и сформировать постсоветское будущее России, и их эксперименты в политических интригах поучительны, учитывая реальный опыт перехода от коммунизма в бывшем Советском Союзе. Фактически, когда в 1990-х годах материализовалась некоммунистическая Россия, о которой мечтали эмигранты, она быстро увязла в проблемах, которые были знакомы эмигрантам десятилетиями ранее.

Нигде это не проявляется так отчетливо, как в отношении важнейшего национального вопроса. Именно так, как опасались русские эмигранты в 1950-х годах, конец советского социализма в 1980-х и начале 1990-х годов привел к распаду Российской империи. При поддержке американской дипломатии пятнадцать советских республик обрели независимость, заставив Россию отступить к ее нынешним границам, которые сопоставимы с границами семнадцатого века. Как предвосхитила политика эмиграции 1950-х годов, потеря Россией своей империи оказалась крайне болезненным и сложным делом. Действительно, наследие многонациональной империи следует рассматривать как центральный элемент российской политики и внешней политики в двадцать первом веке, что ясно показывает возрождение российской мощи на постсоветском пространстве при Путине.

Еще одна постсоветская дилемма, предвосхищенная эмигрантской политикой, — это оспариваемый характер исторической памяти в России и, в частности, трудности в преодолении насильственных разрывов, которыми был отмечен ее опыт двадцатого века. Как и в случае с «Россией за рубежом» в 1950-х годах, постсоветская Россия оказалась расколота по вопросу национальной истории. Более того, эмигрантское наследие продолжает жить в сегодняшней России, и на то есть веская причина: эмигранты инкубировали идеологии и политические движения, которые большевики в значительной степени вымели с советской территории, включая социал-демократию, неофашизм и монархизм.

Как только пустота, оставленная крахом советского коммунизма, позволила россиянам думать о своем прошлом без ограничений марксизма-ленинизма, различные идеологические альтернативы, представленные эмигрантами, обрели новую жизнь. В последние годы путинское государство само обратилось к эмигрантскому наследию, а именно к наследию белых эмигрантов, чтобы найти содержание для своего все более консервативного и антизападного видения России. Сам Владимир Владимирович Путин с восхищением отзывался об Иване Александровиче Ильине, мыслителе белой эмиграции, чья приверженность фашистским идеям и, в частности, необходимости формирования «национальной элиты» вдохновляла НТС.

Тем не менее, политические силы российской диаспоры вряд ли обеспечивают однозначное наследие для национальной идентичности или исторической памяти в современной России. Действительно, путинский режим не «реинтегрировал белое эмигрантское прошлое в национальный генеральный нарратив» государства в полной мере, так как это вступило бы в противоречие с советским прошлым и мировоззрением его лидеров. Просоветский крен в российском историческом сознании особенно силен в отношении «Великой Отечественной войны», и попытки некоторых современных российских историков изобразить коллаборационистское движение Власова в более сочувственном свете встретили резкую реакцию со стороны государственных чиновников и ветеранов войны. Учитывая продолжающееся столкновение советских и белых нарративов, единственный твердый вывод, к которому можно прийти, заключается в том, что эмигрантские политические движения прошлого века будут продолжать служить сырьем для конструирования национальной идентичности и исторической памяти в России.

Последнее и, на момент написания статьи, самое актуальное размышление об эмигрантской политике 1950-х годов касается американо-российских отношений. Отголоски антикоммунистической эмигрантской политики присутствуют в текущем историческом моменте, в период противостояния между двумя странами, которое некоторые сравнивают с новой Холодной войной. Как и в 1950-х годах, Соединенные Штаты пытались влиять на политику в бывшем советском блоке, включая саму Россию, хотя теперь через широкую и не подпольную сеть политик, известных как «продвижение демократии». Лидеры Кремля видели в этих усилиях не только нарушение национального суверенитета, но и, на фоне вспышек «цветных революций» в советском пространстве, экзистенциальную угрозу.

Более того, российское правительство предприняло ответные меры, обратившись к нетрадиционным методам борьбы, уходящим корнями в разведывательную практику Холодной войны, профессионально обновленную для цифровой эпохи. Действительно, вмешательство России в президентские выборы в США в 2016 году заставило американскую общественность насторожиться (а иногда и испугаться) российского влияния так, как не было в течение десятилетий, что подстегнуло появление целой индустрии журналистских работ о плетении Кремлем заговоров и использовании «активных мероприятий». Короче говоря, токсичный международный ландшафт, который поддерживал эмигрантские политические интриги в период ранней Холодной войны — внешняя политика США, движимая продвижением напористого либерального интернационализма, и российская, характеризующаяся осадным менталитетом, — вновь возник спустя семьдесят лет.

Самих антикоммунистических эмигрантов, однако, больше нет, чтобы стать свидетелями нынешнего противостояния. Безусловно, конфликт из-за будущего России снова выплеснулся за пределы границ страны. Россия оправдывала аннексию Крыма в 2014 году и вмешательство в Восточную Украину, отчасти, идеологической конструкцией «русского мира», привлекая широкое внимание к политическим настроениям русских меньшинств в странах по всему миру. Более того, российское правительство предприняло новую попытку привлечь своих заблудших граждан домой, возродив термин с очевидной родословной 1950-х годов, называя русских за рубежом потенциальными «возвращенцами» (vozvrashchentsy). А некоторые оппоненты нынешнего российского правительства пытались организовать свою борьбу из-за границы, прежде всего ранее заключенный олигарх Михаил Ходорковский. Тем не менее, значительного сообщества политических эмигрантов, понимаемого как люди, оказавшиеся за пределами своей страны по политическим причинам и стремящиеся к революционным изменениям внутри нее, больше не существует. И, как отмечали проницательные наблюдатели американо-российских отношений, идеологическая биполярность мирового порядка Холодной войны сама по себе осталась в прошлом. Русские эмигранты были политическими воинами, жившими в мире катаклизмов, сломанных жизней и идеологических альтернатив с нулевой суммой. Мы должны сопереживать им, но надеяться на то, что их эпоха прошла.