В РАБОТЕ

Введение

В 1949 году издательство «Харпер энд Бразерс» (Harper & Brothers) опубликовало книгу «Тринадцать беглецов» (Thirteen Who Fled). Книга позиционировалась как истории «типичных русских мужчин и женщин, недавно совершивших побег», которые рассказывают свои личные истории. Авторы повествовали о трагических судьбах, побудивших их покинуть родину: вспоминали голодающих крестьян, деспотичных комиссаров в Красной Армии, близких, исчезнувших во время Большого террора 1930-х годов, и вездесущую угрозу доносов. Редактор книги, американский писатель и бывший «попутчик» коммунистов Луис Фишер (Louis Fischer), сделал из этих свидетельств логичный вывод: советское общество погрязло в нищете, страхе и коррупции, и «как только открывается дверь, русские бегут на Запад».

С её политической географией свободного Запада и тоталитарного Востока, книга «Тринадцать беглецов» (Thirteen Who Fled) была символом американской культуры времен холодной войны. Однако патетичное повествование тома скрывало более сложные исторические реалии. Различные авторы книги бежали во время Второй мировой войны, что означало, что землей, на которую они перешли, была оккупированная нацистами Европа, а не демократический Запад времен холодной войны. Само понятие «побега» к свободе, которое рекламировала книга, также было сомнительным. Некоторые авторы были подневольными рабочими, насильно вывезенными в Третий рейх, или советскими военнопленными, захваченными на поле боя. В книге не упоминался и другой неудобный факт: по крайней мере один, а возможно и больше, из мемуаристов сотрудничал с немцами во время войны. Очевидно, издание затушевывало военное прошлое тринадцати человек, навязывая им вводящий в заблуждение нарратив о пересечении границ в эпоху холодной войны.

Как и истории её авторов, сама книга имела предысторию, о которой американские читатели никогда бы не догадались. «Тринадцать беглецов» (Thirteen Who Fled) была продуктом маловероятных межкультурных контактов в начале холодной войны. Сын Луиса Фишера (Louis Fischer), Джордж (George), вырос в Москве в 1930-х годах, прежде чем переехать в Соединенные Штаты, родную страну своего отца; он узнал о русских, выживающих в истерзанной войной Германии, от знакомых ему русских эмигрантов в Нью-Йорке. Вскоре жена Луиса (Louis), уроженка России Берта «Маркуша» Фишер (Bertha “Markoosha” Fischer), столкнулась с этими вырванными с корнем русскими, работая в Германии европейским представителем Международного комитета спасения (International Rescue Committee — IRC). Маркуша (Markoosha), бывшая сторонница коммунизма, ставшая, как и её муж, американской патриоткой, поражалась «желанию кровавой мести» перемещенных русских против Сталина и периодически прилагала антикоммунистические манифесты, написанные её новыми русскими друзьями, к письмам, которые она отправляла домой в Соединенные Штаты. Здесь, объясняла она Луису, была «Советская Россия, которую мы никогда не знали» — поколение русских, выросших при Сталине, но жаждущих бороться с его тираническим режимом.

Вскоре более влиятельные американцы повторили открытие Фишеров и взяли под покровительство русских антикоммунистов в Германии. В конце 1940-х годов администрация Трумэна, на фоне опасений коммунистической экспансии и подрывной деятельности, запустила программу секретных операций против СССР и его недавно сформированного блока государств-сателлитов в Европе. В рамках этих усилий по переходу в наступление в холодной войне новое Центральное разведывательное управление (ЦРУ; Central Intelligence Agency — CIA) предложило негласную помощь «подпольным движениям сопротивления, партизанам и группам освобождения беженцев», представляющим народы под властью коммунистов. Русские сообщества, поддерживаемые Фишерами, казались идеальными рекрутами для такой «борьбы на тайном фронте». Действительно, русский соредактор «Тринадцати беглецов» Борис Александрович Троицкий-Яковлев (Boris Aleksandrovich Troitskii-Iakovlev) стал главой Института по изучению истории и культуры СССР (Institute for the Study of the History and Culture of the USSR) в Мюнхене, финансируемого Центральным разведывательным управлением. Другие русские, чьи биографии во многом напоминали биографии «тринадцати», будут проводить финансируемые США секретные операции, направленные на дестабилизацию СССР, которые включали производство антикоммунистической пропаганды на русском языке, заброску агентов с секретными миссиями в СССР и попытки убедить советских солдат и администраторов в Восточной Германии бежать на Запад.

Эта книга рассказывает историю роли русских эмигрантов в холодной войне в Европе. Каковы были цели русских антикоммунистов и как правительство США стремилось продвигать их в рамках холодной войны? Какие формы принимало их сотрудничество и как советское государство пыталось помешать этой подрывной деятельности? Эти направления исследования выводят на первый план особую политическую сферу, сформировавшуюся в рамках более широкой холодной войны в Европе. Русские эмигранты были символами и потенциальными архитекторами антисоветской России, и поэтому они стали объектом замыслов политиков и сотрудников разведки разных стран. Как показывает история публикации книги «Тринадцать беглецов», антикоммунистически настроенные русские в Европе стали участниками предприятия холодной войны, которое включало секретные разведывательные операции, лживую пропаганду и создание неожиданных союзов.

Антикоммунистическая тройка: русские эмигранты, американцы и немцы

Центральной темой этой книги является взаимодействие идей и идентичностей между различными участниками, вовлеченными в заговоры холодной войны с целью освобождения России. Принятый здесь подход является транснациональным, то есть ориентированным на «связи, заимствования, обмены и влияния» через границы и национальные категории. Политическая эмиграция по своей сути транснациональна, поскольку она служит узлом физического, интеллектуального и культурного обмена между страной происхождения, страной изгнания и иногда третьими странами, вовлеченными в их дела, такими как Соединенные Штаты в обсуждаемом здесь случае. Американо-эмигрантский проект по освобождению России создал институциональную и политическую базу, в которой взаимодействовали различные национальные бренды антикоммунизма, порождая амбициозные политические программы, а также хронические напряжения и недопонимания. Далее следует введение в три основных политических контекста, из которых возникли планы США по подрыву советской власти в России: американский антикоммунизм, русская диаспора и конфликт времен холодной войны в разделенной Германии.

Американская поддержка антикоммунистических русских эмигрантов была, в некоторой степени, логическим развитием холодной войны. Еще во время Гражданской войны в России (1918–1922) администрация Вильсона (Wilson) не только участвовала в военной интервенции союзников в Советскую Россию, но и запустила те виды тайных политических мер против большевистского режима, которые станут обычным явлением во время холодной войны. Неудивительно, что вскоре после того, как антигитлеровская коалиция Второй мировой войны распалась в 1940-х годах и возникла напряженность между Востоком и Западом, Вашингтон обратился к задаче подрыва советского режима из-за границы. В основе своей поддержка США изгнанных противников большевиков была примером пресловутой дружбы с врагом своего врага.

Однако участие русских эмигрантов в американской холодной войне было более значимым — и более сложным, — чем могла бы предположить схема прагматичного сбора активов против СССР. Чтобы получить более полную картину, можно обратиться к эпизоду, описанному в мемуарах офицера ЦРУ того периода Уильяма Слоана Коффина (William Sloane Coffin) (гражданского активиста в 1960-х годах). Коффин вспоминал разговор с резидентом ЦРУ во Франкфурте в 1950 году, во время которого владеющему русским языком Коффину было поручено разыскивать русских в Германии для использования в зарождающейся программе секретных операций Агентства. Коффина и «Дэйва», как называли высокопоставленного чиновника, «одновременно влекло к [русскому] народу и отталкивала тирания их правителей», и они согласились, что поддержка русских повстанцев против коммунизма была бы благородным делом. Вскоре разговор между двумя американцами перешел на русский язык, и лицо Дэйва «расслабилось, он потеплел на несколько градусов, начал энергично жестикулировать». Оказалось, что чиновник ЦРУ изучал русскую историю и литературу в Беркли, и для него «русские были чем-то вроде одержимости».

Забота Дэйва о благополучии русского народа, не говоря уже о его увлечении русской культурой, вряд ли была заботой большинства американцев, сражавшихся в холодной войне в Европе. Но его «одержимость» не была единичным случаем. Движущей силой участия Америки в делах антикоммунистических русских, рассматриваемых в этой книге, был «либерационизм» (освободительство) — интеллектуальная и политическая позиция, выступавшая за поддержку США освобождения русских от коммунистического ига. Сторонники этой точки зрения, иногда называемые «либерационистами», включали не только некоторых офицеров ЦРУ, но и экспертов по России в дипломатической службе, журналистике и академических кругах. Далеко не монолитная группа, они имели разные взгляды на русский народ и его историю: одни либерационисты считали русских демократически настроенным и европейским народом, другие думали, что они не являются ни тем, ни другим. Тем не менее, их объединяло убеждение в том, что за советским фасадом существует «другая Россия», которая ждет «подходящего момента, чтобы заявить о себе, если нужно — с оружием в руках, во имя национальной свободы», и что поддержка этой России должна быть главной целью внешней политики США.

В важном исследовании Дэвид Фоглсонг (David Foglesong) утверждал, что либерационизм имел более глубокие корни, чем противостояние в холодной войне. Напротив, мечты о пробуждении русского народа против коммунизма были «частью столетнего американского стремления проникнуть в Россию, открыть и переделать её». В формулировке Фоглсонга американцы долгое время рассматривали Россию как «воображаемого близнеца», страну, которая в чем-то похожа на Соединенные Штаты, но остро нуждается в американском миссионерском рвении, либеральных институтах и капиталистическом развитии. Работа Фоглсонга оказала большую услугу, раскрыв американские культурные, религиозные, а также расовые предположения, на которых основывалась вера в освобождение России. Однако рассмотрение либерационизма лишь как проекции американской идентичности не позволяет уловить транснациональный характер этого явления. Принятие России либерационистами было трудно представить без их отношений — интеллектуальных, политических и зачастую социальных — с русскими эмигрантами. Русские, бежавшие от коммунизма (или изгнанные им), казались американцам очевидным доказательством того, что Россия способна и достойна освобождения. Интерес либерационистов к эмигрантам отражал их видную роль в исследованиях России в Соединенных Штатах. Как, предположительно, было в случае с «Дэйвом» в Беркли, американские либерационисты получали от своих русских преподавателей не только знание языка и культуры, но и подвергались влиянию сугубо эмигрантского убеждения в том, что истинная Россия — это Россия докоммунистического образца.

На первый взгляд, влияние либерационизма на внешнюю политику США в начале холодной войны кажется маловероятным событием. Как подчеркивали сами либерационисты, их взгляд на Россию шел вразрез с мнением значительной части американской общественности в разгар холодной войны, когда были обычны ненависть к «русским» и их демонизация как народа, склонного к «азиатскому деспотизму». Однако преимущество либерационистов заключалось в том, что они принадлежали к небольшому кругу американцев, обладавших знаниями о новом противнике по холодной войне или, по крайней мере, о российском ядре СССР. Более того, один из них находился в самом центре внешней политики США в начале холодной войны. Будучи главой Отдела планирования политики в Государственном департаменте с 1947 по 1950 год, Джордж Ф. Кеннан (George F. Kennan) был не только автором политики сдерживания Советского Союза, но и ключевой фигурой в институционализации аппарата для ведения «организованной политической войны» как компонента внешней политики США. Его влияние было решающим для запуска различных секретных проектов с участием русских эмигрантов.

Либерационизм вместе с его обязательным следствием — опорой на эмигрантов — сформировал проекты секретных операций США против Советского Союза. У американского разведывательного сообщества были практические причины для налаживания контактов с русскими эмигрантами, которые обещали предоставить американцам недоступные иным способом ресурсы для борьбы в холодной войне: разведданные о скрытном и закрытом советском блоке и плацдармы на их родине, которые могли бы оказаться решающими в случае начала «горячей войны» в Европе (чего многие опасались как неминуемого события). Но либерационисты преследовали гораздо более смелую стратегию использования русских эмигрантов для разжигания «недовольства» в СССР. Считалось, что как политически настроенные члены фундаментально антисоветской нации, изгнанные русские обладали уникальными возможностями для того, чтобы оспорить легитимность советского государства из-за границы. В политической рекомендации 1950 года от Управления координации политики (Office of Policy Coordination — OPC), агентства по проведению секретных операций, размещавшегося в ЦРУ (CIA), объяснялось, что «величайшей угрозой советскому коммунизму» является русский национализм. Скрытая поддержка русских эмигрантов была способом использовать русские массы в СССР — «ценнейшего союзника» Соединенных Штатов — против советского государства. Прямым следствием этой стратегии стало создание Американского комитета по освобождению народов России (American Committee for Liberation of the Peoples of Russia, Inc.) — финансируемой ЦРУ подставной организации, состоящей из интеллектуалов-либерационистов, которая работала над мобилизацией эмигрантов как агентов национальной революции из-за рубежа. В этом и других проектах геополитические цели США плавно сливались с транснациональной антикоммунистической миссией по возрождению русской нации.

Как покажет эта книга, задача примирения внешней политики США и эмигрантского национализма оказалась чрезвычайно сложным делом. Русские эмигранты были проблемным набором секретных посредников для властей США, прежде всего из-за ряда, казалось бы, неоспоримых политических и даже географических фактов. Этнические русские были государственным народом советского государства, которое в то время расширяло свою власть в Европе. И русские не проявляли никаких признаков восстания против советской власти — или, по крайней мере, таких, которые можно было бы заметить из-за «железного занавеса». Напротив, русские фактически сплотились вокруг Сталина во время Второй мировой войны, чтобы победить захватчиков стран «оси». Кажущаяся стабильность советской власти подорвала национальную легитимность русских эмигрантов на Западе. Действительно, русские находились в невыгодном положении по сравнению с соответствующими группами эмигрантов из восточноевропейских стран-сателлитов и нерусских областей СССР. В то время как последние могли заявлять, что их более или менее недавно аннексированные или советизированные народы мечтают о независимости, перемещенные русские были вынуждены приводить более трудный аргумент о том, что русский народ спустя тридцать лет после начала коммунистического периода остается непримиримым к власти Кремля. Такие упрямые реалии ставили под сомнение утверждение эмигрантов о том, что русская нация фундаментально настроена против советского коммунизма, не оставляя им иного выхода, кроме как обрушиваться с критикой на западных комментаторов, видевших врага в холодной войне в «русских».

Не менее важной проблемой для эмигрантов было фактическое состояние политической жизни в русской диаспоре. У русских за рубежом не было лидеров с актуальным политическим прошлым, не говоря уже о правительстве в изгнании, которое могло бы объединить разношерстную массу русских, оказавшихся за пределами советских границ. К сожалению, лидер русской эмиграции, пользовавшийся наибольшим авторитетом за рубежом и обладавший хотя бы некоторыми признаками исторической легитимности — Александр Федорович Керенский (Aleksandr Federovich Kerenskii), премьер-министр России в 1917 году, свергнутый большевиками, — имел плохую репутацию среди многих русских эмигрантов. В отличие от некоторых восточноевропейских лидеров в изгнании, которые были недавно изгнаны из правительства коммунистами, авторитет Керенского основывался на политической карьере из далекого прошлого, не говоря уже о том, что его повсеместно обвиняли в неспособности предотвратить захват власти большевиками.

Отсутствие авторитетных лидеров у эмигрантов было симптомом глубоких внутренних разногласий в русской диаспоре. Безусловно, внутренние расколы были обычным явлением для всех политических эмиграций, являясь продуктом бессилия и разочарования в изгнании, а также постоянной борьбы за сохранение своей национальной культуры за рубежом. Следуя этой схеме, раздоры мешали планам США по организации восточноевропейских эмигрантов в конце 1940-х годов, особенно поляков. Тем не менее, русская политическая сцена отличалась своей крайней внутренней озлобленностью, что во многом было результатом неоднородности составлявших её русских сообществ. Русская диаспора, или «эмиграция» (emigratsiia), состояла из последовательных потоков населения, возникших в результате российских политических катастроф двадцатого века. Неравномерный поток эмиграции из России создал схему отчетливых эмигрантских поколений, или «волн», как их обычно называют. Так называемая первая волна русских эмигрантов покинула страну во время Гражданской войны в России, в то время как вторая волна — волна «тринадцати» — состояла из советских граждан, перемещенных во время Второй мировой войны, как правило, в качестве военнопленных, подневольных рабочих или коллаборационистов различного рода. В начале холодной войны эмигранты этих двух волн часто конфликтовали, что отражало их разные воспоминания о стране, которую они покинули, а также их послеэмигрантский опыт. Что еще хуже, политические силы этих двух волн не были сплоченными образованиями, а представляли собой конгломераты сталкивающихся организаций и интересов. В результате её сложного состава выражения национальной идентичности русской диаспоры имели тенденцию распадаться на множественные и конфликтующие видения.

Проблемы русских антикоммунистов усугублялись вопросом империи. Наряду с русскими, эмигранты из различных национальных меньшинств СССР также проявляли активность в изгнании и боролись за поддержку правительства США. Резко контрастирующие национальные идентичности русских и нерусских эмигрантских групп осложняли проекты ЦРУ против Советского Союза. В то время как русские эмигранты практически единогласно представляли постсоветскую Россию как многоэтническое образование с границами, аналогичными границам Советского Союза, политические эмигранты, представляющие нерусские меньшинства СССР, столь же яростно добивались независимости для своих соответствующих наций. В результате оперативным сотрудникам разведки США и аффилированным с ЦРУ интеллектуалам приходилось балансировать в работе с русскими и нерусскими эмигрантскими группами, имевшими взаимоисключающие и в целом непоколебимые национальные претензии.

Таким образом, американские либерационисты и русские эмигранты с трудом находили общий язык из-за проблем национальной легитимности, раскола русской эмиграции и национального разнообразия групп советских эмигрантов. Учет третьей крупной группы игроков в этой книге — немцев по обе стороны «железного занавеса» — дополняет эту картину сложного межкультурного взаимодействия. Разделенная Германия служила основной ареной для ранних операций ЦРУ против советского блока по ряду причин: её расположение в центре Европы времен холодной войны, географическая аномалия совместного суверенитета союзников над Берлином, наличие больших групп антикоммунистически настроенных перемещенных лиц (включая русских) на западе страны и дислокация советских войск на востоке. В лексиконе русских антикоммунистов Западная Германия и Австрия (по крайней мере, до вывода оккупационных войск из этой страны в 1955 году) составляли «фронт» борьбы, места политических возможностей, интриг, а также опасности.

Германские контексты и проблемы не просто предоставляли поле боя, но и формировали русские эмигрантские движения. Как уже отмечалось, многие эмигранты, участвовавшие в проектах ЦРУ, в том или ином качестве сотрудничали с нацистской Германией — по собственному выбору или, как это было особенно часто в случае с советскими солдатами, содержавшимися в ужасающих условиях в лагерях для военнопленных, в стремлении просто выжить. Неудивительно, что русские эмигранты времен холодной войны вынесли из этого и другого военного опыта широкий спектр отношений к немецкому населению. Русские эмигранты были озлоблены жестоким обращением, которому немцы подвергали их соотечественников во время войны, и они возмущались враждебным отношением многих послевоенных западных немцев к присутствию в их среде многочисленных перемещенных лиц. Более того, у русских, сотрудничавших с врагом во время войны, был сильный стимул дистанцироваться от побежденных и дискредитированных немцев. В то же время некоторые бывшие коллаборационисты надеялись, что их прошлые связи с гитлеровским государством военного времени могут оказаться полезными в нынешней борьбе, при этом новая Западная Германия будет выступать в качестве антикоммунистического покровителя, отличного от могущественных, но незнакомых американцев.

В определенной степени такие амбиции принесли плоды. Западная Германия была не только антикоммунистическим государством, но и, по крайней мере на уровне риторики, реваншистским, поскольку правительство Конрада Аденауэра (Konrad Adenauer) поддерживало цели воссоединения немцев в советской зоне оккупации с Западной Германией и возвращения на родину немцев, изгнанных из Восточной Европы после войны. Более того, на службе у западногерманского государства находилось много бывших служащих Третьего рейха, чья враждебность к СССР не уступала враждебности русских эмигрантов. Действительно, ранним игроком в политике русской эмиграции была Организация Гелена (Gehlen Organization) — шпионская организация, состоявшая из сотрудников разведки Гитлера на Восточном фронте, «Иностранные армии Востока» (Fremde Heere Ost), которая была возрождена армией США, а затем передана ЦРУ (CIA). На следующих страницах будут исследованы контакты между эмигрантскими и западногерманскими антикоммунистами и напряженность, которую они порождали, особенно в связи с разделенной памятью о войне и национальной идентичностью, а также операциями ЦРУ, проводившимися на территории Западной Германии.

Таким образом, проект времен холодной войны по освобождению России основывался на транснациональных потоках власти, идей и воспоминаний, которые иногда носили конструктивный, но чаще конфликтный характер. Основными участниками были русские эмигранты, разделенные на группы с разрозненными и часто взаимоисключающими идеологиями, представлениями об истории и политическими взглядами. Русские конкурировали с другими эмигрантскими сообществами из СССР, чьи политические программы и геополитические видения часто были диаметрально противоположны их собственным. Эмигрантов всех мастей окружали могущественные внешние политические акторы на Западе времен холодной войны, включая американских и западногерманских политиков, администраторов и сотрудников разведки, которые были враждебны коммунизму, но преследовали собственные интересы в отношении эмигрантов. Результатом стала калейдоскопическая антикоммунистическая сфера, в которой не только намерения и действия различных участников, но и сама русская нация, которую претендовали представлять эмигранты, принимали изменчивые формы.

Тайная война: спецслужбы и эмигранты

Остается исследовать еще одну важную составляющую антикоммунистического предприятия: деятельность сталкивающихся разведывательных служб в Европе времен холодной войны. Чтобы предпринять антикоммунистическую деятельность в серьезных масштабах, у русских эмигрантов не было иного выбора, кроме как действовать в мутном мире шпионажа. Правительства Трумэна и Эйзенхауэра не желали признавать, что они поддерживают русские и другие восточноевропейские эмигрантские организации, которые пытались нарушить суверенитет государств советского блока в мирное время — такой курс действий мог представлять риск для дипломатии и национальной безопасности США. По этой причине задача работы с эмигрантами легла на разведывательные службы США или иногда на якобы частные структуры, которые были их тайными прикрытиями. На шпионском жаргоне эмигранты действовали преимущественно в сфере «секретных операций» (covert action), то есть деятельности, предпринимаемой для влияния на условия за рубежом, которую нельзя было бы отследить до правительства США — или, по крайней мере, в отношении которой оно могло бы использовать «правдоподобное отрицание».

Для Соединенных Штатов принятие секретных операций в качестве регулярного государственного инструмента было феноменом холодной войны. Быстро превратившись в суперведомство по разведке и секретным операциям после своего создания в 1947 году, ЦРУ стало первой в своем роде структурой мирного времени в Соединенных Штатах. Для формирующегося американского аппарата безопасности новой широкой парадигмой понимания секретных операций стала «психологическая война» или «политическая война» — термины, часто используемые как синонимы для обозначения использования всех политических инструментов против врага, не доводя дело до войны.

Хотя правительство США вело политическую войну по всему земному шару, важнейшей целью был советский блок, против которого ЦРУ развернуло то, что по праву было названо «тайной войной», включавшей пропагандистские операции (как «черную» дезинформацию, так и неприписываемую*, но якобы правдивую или «серую» информацию), подрывную деятельность, саботаж, шпионаж и, по крайней мере в случае операций против Албании, даже подготовку военизированных формирований.

* В данном контексте термин «неприписываемая» (unattributed) означает информацию, источник которой скрыт или намеренно не указан, чтобы его нельзя было связать с конкретным правительством или организацией (в данном случае — с правительством США или ЦРУ).

Смелые американские планы психологической войны против советского блока принесли весьма скудные результаты. Как недавно убедительно аргументировал Стивен Лонг (Stephen Long), кампания политической войны США против советского блока была испорчена «стратегической путаницей». Бюрократическая междоусобица тормозила повестку политической войны, так как Государственный департамент, ЦРУ и Министерство обороны конфликтовали из-за формы тайных операций и контроля над ними. В процессе остались без ответа важные вопросы о политической войне. Была ли целью свержение коммунистических правительств или подталкивание их к реформам? Как агрессивные попытки ослабить коммунистические государства с помощью тайных операций соотносились с политикой сдерживания, которая изолировала советский блок и, следовательно, могла способствовать укреплению контроля СССР над его европейской империей? И как правительство США могло использовать свои новые возможности для тайных операций, не спровоцировав Советский Союз на военный ответ? Ни на один из этих вопросов не было найдено окончательных ответов, в результате чего грандиозные планы политической войны уступили место беспорядочному набору операций, которые мало что сделали для ослабления советского правления.

Парадоксально, но программа политической войны, дававшая тщетные и дорогостоящие результаты, тянулась годами почти без контроля. Продолжающиеся тайные операции против СССР имели очевидную привлекательность для американских политиков в период Холодной войны: они рассматривались как «третий вариант между бездействием и ведением полномасштабной войны» и были удобно избавлены от надзора Конгресса. Смена курса произошла только после того, как в советском блоке вспыхнули массовые волнения, которые были подавлены советскими войсками — сначала в Восточной Германии (в 1953 году), а затем в Венгрии (в 1956 году), — исход, который окончательно выявил ошибочность стратегических предпосылок программы.

Если разработка политики психологической войны США в отношении советского блока исследована довольно хорошо, то того же нельзя сказать о её реализации на местах. Давно известно, что ЦРУ вело политическую войну против советского блока, привлекая негосударственных акторов (или «внешних подстрекателей»), и что эмигранты из коммунистических стран были среди них на первом месте. Однако работы по различным эмигрантским сообществам, особенно выполненные учеными, знающими соответствующие национальные истории, только начинают появляться. Сосредоточение внимания на эмигрантских агентах политической войны позволит раскрыть транснациональную политическую сферу, через которую текла американская мощь. Это также выявит редко изучаемый аспект политической войны: её встроенность в постоянную конкуренцию между спецслужбами противников по Холодной войне.

Советские политики и сотрудники разведки являются важными действующими лицами в истории эмигрантского антикоммунизма. С первых месяцев существования большевистского режима советский разведывательный комплекс и комплекс безопасности боролись с антисоветскими заговорами из-за рубежа. После того как большевики вышли победителями из Гражданской войны, они преследовали и травили остатки антисоветских сил, рассеянных по всему миру. Одной из многих удач советов на эмигрантском фронте стал «Трест» (the Trust) в 1920-х годах — советская контрразведывательная операция, включавшая создание фиктивной антикоммунистической организации с целью дезорганизации эмигрантских сетей и проникновения в британскую и французскую разведки. Борьба с антикоммунистическими эмигрантами стала постоянной функцией советской контрразведки на Западе и даже своего рода навязчивой идеей (idée fixe) для Иосифа Виссарионовича Сталина. В свои последние годы диктатор отдавал «указания уничтожать второстепенные фигуры в эмигрантских кругах», на что позже, судя по всему, жаловался его шеф полиции Лаврентий Павлович Берия. Такие наступательные операции против эмигрантов-антикоммунистов фактически усилились после смерти Сталина, когда неуверенное в себе советское руководство задействовало весь спектр «активных мероприятий» (aktivnye meropriiatia), которые включали вербовку агентов влияния, неприписываемую пропаганду и дезинформацию, а также точечное насилие против своих оппонентов в эмиграции.

Советы вели сильную игру во внутренних делах русской диаспоры, используя преимущества своей обширной контрразведывательной системы, многолетний опыт противодействия эмигрантским группам и значительные ресурсы, выделяемые на эту задачу. В результате ЦРУ с большим трудом отражало советское вмешательство в дела русской диаспоры. В отличие от своих советских коллег, американские сотрудники разведки мало знали об эмигрантах, с которыми связывались. Хуже того, они были неофитами, которым приходилось «учиться на ходу» в области тайных операций, как отмечалось в одном отчете. Неудивительно, что операции ЦРУ с участием русских принесли мало ощутимых результатов как с разведывательной, так и с психологической точки зрения. Фактически бывший глава отдела SR (Soviet Russia — Советская Россия) признал, что в середине 1950-х годов ЦРУ не имело «почти никаких активов в виде агентов внутри границ СССР или прибалтийских государств».

Столкновение спецслужб сверхдержав внутри русской диаспоры не было столь однозначным, как позволяют предположить несомненно значительные неудачи ЦРУ. Напротив, вовлеченность в дела русских диаспоральных сообществ привела к непредвиденным и нежелательным последствиям для шпионских служб обеих сверхдержав. Для ЦРУ одним из таких итогов эмигрантской политики стала удивительная свобода маневра, которую иногда проявляли их союзники-эмигранты. ЦРУ часто устанавливало довольно свободные отношения связи с существующими эмигрантскими антикоммунистическими организациями в надежде, что те лучше знают, как создать проблемы советскому государству. При таком раскладе эмигранты функционировали как скрытые доверенные лица (proxies) американской мощи в той же мере, что и разведывательные активы, — и, как в настоящих прокси-войнах, они обладали определенной степенью автономии от своих спонсоров, находившихся далеко от поля боя. Более того, эмигранты оказались амбициозными и порой ловкими политическими операторами, которые стремились максимально использовать политическую субъектность, предоставленную им Холодной войной. Читатель этой книги столкнется с эмигрантами, борющимися между собой за благосклонность своих покровителей-сверхдержав, лоббирующими свои интересы перед власть имущими в правительстве США и распространяющими лживую пропаганду среди западных наблюдателей и журналистов.

Советская внешняя разведка также столкнулась с нежелательными трудностями в борьбе с антикоммунистической эмиграцией. По иронии судьбы советские усилия по уменьшению авторитета и влияния своих врагов-эмигрантов на Западе иногда давали противоположный эффект. Настойчивые попытки советов нейтрализовать или уничтожить эмигрантские группы, как заключили американцы, были доказательством того, что их прокси воспринимаются врагом всерьез и, следовательно, имеют стратегическую ценность в Холодной войне. Таким образом, конфликт между сверхдержавами и особенно их шпионскими ведомствами превратил русских антикоммунистов за рубежом из ничем не примечательных представителей маргинализированной и обездоленной диаспоральной группы в политических и разведывательных операторов на международной арене.

Американские планы по подрыву СССР создали русскую политическую сферу, ставшую подфронтом Холодной войны со своей самобытной динамикой. Прослеживая этот итог, данная книга помещает эмигрантов в контекст современной литературы, которая подчеркивает непредвиденные политические последствия разрозненных предприятий ЦРУ в годы Холодной войны. В более широком смысле она подтверждает ценность изучения Холодной войны с точки зрения низовых и негосударственных акторов, чьи «альтернативные проекты» переплелись с масштабным геополитическим противостоянием той эпохи.

Сборка хаоса по кусочкам: Методология (Piecing Together Mayhem: Methodologies)

Эмигрантская политика времен Холодной войны ставит перед историками множество пластов противоречий. Поскольку взаимодействие между правительством США и эмигрантами часто осуществлялось через ЦРУ, исследователь сталкивается с более широкими проблемами, присущими изучению этого ведомства. Работы по истории разведки времен Холодной войны слишком часто грешат сенсационностью и предпочтением «анекдотов вместо анализа». Такие недостатки отражают не только общественное увлечение шпионами, но и трудность осмысления исторических событий, которые строились на секретности и обмане. Как покажет эта книга, все стороны, связанные с эмигрантской политической средой в Германии, использовали ложь или полуправду как политическую практику: эмигрантские организации стремились ввести в заблуждение разведки всех сторон относительно масштабов своей деятельности, отдельные эмигранты занимались взаимными доносами в рамках внутренней борьбы за власть, а шпионы по обе стороны «железного занавеса» проводили коварные психологические операции друг против друга (а иногда пытались одурачить и шпионов своих мнимых союзников). В результате этих многочисленных форм ухищрений в эмигрантских кругах возник эффект «зала зеркал», из-за которого трудно отделить факты от вымысла.

Связанный с этим и особенно спорный вопрос заключается в том, как представить действующих лиц (dramatis personae) данного исследования, в частности сотрудников ЦРУ и их русских клиентов. Неудивительно, что в советской (а иногда и в постсоветской) России ученые и пропагандисты яростно критиковали эмигрантов как наемников империалистов, фашистов, предателей и военных преступников. Возможно, удивительно, но такая точка зрения нашла отголоски в исторических трудах на эту тему на Западе, и особенно в США, где ЦРУ атаковали за привлечение эмигрантов, бывших коллаборационистами и фашистами. В недавней итерации этого подхода Дэвид К. С. Олбанезе (David C. S. Albanese) осуждает то, что он видит как «западное демократическое спонсирование национализма, основанного на ненависти», утверждая, что планировщики американской разведки «намеренно» опирались на экстремистские элементы, исходя из логики, что те обладают наибольшим потенциалом в качестве «военизированных акторов». Подобная точка зрения находится под сильным влиянием духа морального осуждения, часто присутствующего в изучении шпионажа и тайных операций в англоязычном мире, который покойный Д. Кэмерон Уотт (D. Cameron Watt) резко назвал «политически корректной доктриной, согласно которой всё, к чему прикасалось ЦРУ, было морально предосудительным и юридически противоречащим законам и этосу Соединенных Штатов».

Эта книга пытается применить более взвешенный подход к ЦРУ и эмигрантам. Вынесение нормативного вердикта историческим деятелям, возможно, неизбежно, но не является конечной целью; вместо этого необходимо попытаться понять их в контексте их времени. Не подлежит сомнению, что сотрудники органов национальной безопасности США привлекали некоторые группы и лиц, придерживавшихся интегрально-националистических и антисемитских идей, а также имевших компрометирующее прошлое, связанное с нацизмом. Однако, хотя ЦРУ и действовало исходя из вполне хладнокровных («оперативных») соображений, нет никаких доказательств того, что они принимали «национализм, основанный на ненависти». Обращаясь к эмигрантам, необходимо представлять факты о действиях и связях отдельных лиц в военное время максимально полно, признавая при этом, что свидетельства по этим вопросам часто туманны; конкретные обвинения в военных преступлениях в целом оставались недоказанными в правовых системах Запада, в то время как некоторые советские источники остаются проблематичными из-за указанной выше предвзятости. Чтобы разрешить эти дилеммы, книга строго придерживается имеющихся доказательств, какими бы двусмысленными они часто ни оказывались.

Смежная проблема — это вопрос о мотивации исторических деятелей, задача, возможно, трудная для всех историков, но особенно тернистая в теневом и расколотом мире, рассматриваемом здесь. В какой мере исторические акторы — будь то эмигранты или их разнообразные союзники, враги или собеседники — говорили честно о своих намерениях? В частности, стоит ли нам верить собственным отчетам эмигрантов об их мотивах, в которых идеологический антикоммунизм неизменно является стандартной темой, или нам следует сделать акцент на преследовании личных интересов или оппортунизме? Данное исследование отвергает односторонние подходы, представляющие эмигрантов либо героями-антикоммунистами, либо циничными наемниками, полагая вместо этого, что и антикоммунистические идеи, и погоня за личной выгодой формировали эмигрантское предприятие. Отрицать сугубо материалистические аспекты эмигрантской политики было бы неразумно, как явствует из письма одного русского антикоммуниста, который жаловался, что «объектом и пределом желаний» его товарищей были «машина, деньги» и, по крайней мере для одного человека, «бабы». Тем не менее было бы столь же неверно сбрасывать со счетов идеологию как движущую силу деятельности эмигрантов в разделенной Европе. Как и в случае со многими диаспоральными сообществами, русские компенсировали свою удаленность от родины тем, что еще крепче цеплялись за свои убеждения о ней. Логичнее всего предположить, что возвышенный национализм и беспринципное самопродвижение сосуществовали среди эмигрантов и порой подпитывали друг друга.

Скрытный и полный скандалов характер эмигрантской политики требует тщательной реконструкции событий с использованием разнообразных источников. Неоценимое значение имеет документация американских разведслужб, включая недавно рассекреченные файлы ЦРУ и армейского Контрразведывательного корпуса США (Counter Intelligence Corps (CIC)). Не менее важный (и широко рассредоточенный) корпус источников исходит от эмигрантской стороны и включает переписку, протоколы заседаний политических организаций и пропагандистские материалы, а также опубликованные журналы, газеты и мемуары. Наконец, это исследование опирается на государственные архивы Германии — в основном фонды западногерманских государственных органов, взаимодействовавших с эмигрантами, и Министерства государственной безопасности Восточной Германии, боровшегося с ними, а также на гораздо меньший объем британских и советских архивных источников.

Неизбежно, источниковая база историка ставит особые задачи. Источники ЦРУ состоят в основном из оперативных планов и отчетов с мест, которые формировались под влиянием бюрократических интересов — которые, стоит добавить, сами по себе трудно реконструировать из-за частого редактирования документов. В отличие от ЦРУ, CIC в Германии фокусировался на сборе информации об эмигрантах, а не на их использовании для тайных операций, и поэтому его файлы позволяют лучше реконструировать эмигрантскую сцену. Тем не менее информация в источниках CIC часто оказывается неубедительной или двусмысленной. После Второй мировой войны агенты CIC были перегружены важнейшими задачами по денацификации германского общества, борьбе с преступностью и проверке иммигрантов в Соединенные Штаты. В этом контексте расследование деятельности законспирированной и быстро меняющейся эмигрантской среды было делом трудным, тем более что большинство агентов CIC не говорили по-русски.

Не менее проблематичны источники, созданные самими эмигрантами. Предоставляя столь необходимый противовес взглядам неэмигрантских наблюдателей и участников, документы, написанные эмигрантами, окрашены конфликтным и порой клеветническим стилем эмигрантской политики. Со своей стороны, советские разведывательные документы, относящиеся к русским эмигрантам, остаются в значительной степени недоступными, а это означает, что исследователь часто вынужден строить обоснованные догадки о советской шпионской деятельности в антикоммунистических эмигрантских организациях. Избегание чрезмерной зависимости от какой-либо одной источниковой базы и сопоставление различных доступных видов источников являются важными задачами для обеспечения достоверного изложения.

Эта книга структурирована вокруг различных этапов взаимодействия русских эмигрантов с американской мощью. Первый хронологическо-тематический раздел исследует деятельность основных движений русских эмигрантов в оккупированной и истерзанной войной Германии в конце 1940-х годов: белых (деятелей старого режима, покинувших Россию после революций 1917 года), старых социалистов (бывших бунтарей против царей и Ленина), власовцев (последователей А. А. Власова, советского генерала, сформировавшего русскую освободительную армию под началом Гитлера) и «солидаристов» (членов Национально-трудового союза или НТС, праворадикальной эмигрантской группы межвоенного происхождения). Поскольку устойчивая поддержка эмигрантов-антикоммунистов со стороны американской разведывательной системы, находившейся в стадии послевоенной трансформации, еще не была налажена, важные роли в делах эмиграции выпали на долю транснациональных посредников — людей, способных связать эмигрантов с внешними сообществами, такими как сотрудники немецкой разведки из уже упомянутой Организации Гелена (Gehlen Organization) и пожилые русские социалисты в Америке.

Затем повествование переходит к изучению крупнейших тайных операций США, в которых использовались русские и советские эмигранты. Подробно рассматривается крупный проект США по объединению русских и других советских эмигрантов в единый политический центр, чтобы бросить вызов легитимности советского режима из-за рубежа. В отдельных главах пересматриваются различные аспекты этого проекта: влияние эмиграции на разработку планов OPC-ЦРУ (которые породили уже упомянутый Амкомлиб (Amcomlib)), переговоры между эмигрантскими группами, которые сорвались в ходе дебатов о русской государственности и империи, и последующее развитие более американоцентричного подхода к психологической войне на русском языке, как это видно на примере Радио Свобода (Radio Liberty), поддерживаемой ЦРУ радиостанции, вещавшей на Советский Союз. Затем повествование обращается к другим тайным операциям ЦРУ с привлечением русских в Германии, включая заброску агентов-парашютистов в СССР, пропагандистские операции в разделенном Берлине, а также вербовку и использование советских перебежчиков. В совокупности эти главы представляют эмигрантский оперативный фронт как «трясину», где амбициозные планы по подрыву СССР извне уступили место более выверенным усилиям по изматыванию, дезориентации и просто дискредитации советского противника.

Часть IV исследует причины резкого, хотя и не полного, сокращения финансирования ЦРУ русских эмигрантских организаций в конце 1950-х и начале 1960-х годов. В главах рассматриваются два фактора, нанесших ущерб политическим перспективам русских эмигрантов: советская кампания по «возвращению на родину», которая служила наступлением в психологической войне с целью запугивания и деморализации антикоммунистически настроенных русских, и меняющиеся позиции западногерманского государства в отношении операций ЦРУ, проводимых на его территории. В 1960-х годах эмигрантский антикоммунизм в Германии находился в упадке, всё чаще воспринимаясь посторонними как не имеющий отношения к Холодной войне, которая, по крайней мере в Европе, приняла более институционализированную и консолидированную форму.

Некоммунистическая Россия, которую олицетворяли эмигранты и которую они стремились создать при поддержке Америки, не воплотилась в жизнь, по крайней мере, при жизни и в течение политической карьеры большинства эмигрантов, ратовавших за нее. В какой-то степени проект США по поддержке и использованию русских антикоммунистов против их родины с самого начала был миражом, браком между руссоцентричными и чрезмерно амбициозными схемами части американских холодных воинов и разгоряченными политическими страстями эмигрантов. Казалось бы, это вписывает данную историю в распространенный нарратив, представляющий эмигрантскую политику как упражнение в тщеславии. Как показывает научная литература, политические изгнанники в разных местах и временах сталкиваются с набором общих проблем: уязвимостью перед прихотями международных дел, нереалистичными схемами эмигрантских групп, иногда пустыми претензиями эмигрантов на право «говорить от имени своих сограждан дома» и внутренними склоками, которые существовали «во всех политических эмиграциях с незапамятных времен».

Такой пессимистичный вердикт в отношении эмигрантской политики вряд ли может быть удовлетворительным. В утверждении о том, что диаспоры склонны к политике нереализма и ожесточенности — продукту их бессилия и удаленности от родины — есть доля правды. Однако подчеркивание предрешенности неудач эмиграции означает то, что Андре Либих (Andre Liebich) называет «предвосхищением» — прочтением исторических событий только «в свете их будущего успеха», что мешает увидеть их «изнутри». Если отказаться от телеологической перспективы, события приобретают большую сложность. В истории, которая последует далее, взаимодействие эмигрантов с американскими, немецкими или иными сторонниками и сочувствующими содержало моменты взаимного влияния наряду с конфликтами, стойкости вместе с безнадежностью, адаптации наряду с катастрофой — всё это делает апелляцию к «исконным» дилеммам неуместной.

Акцент на политическом бессилии диаспор также игнорирует глубинную значимость эмигрантского антикоммунизма в Холодной войне. Относясь к ней с энтузиазмом, враждебностью или недоверием, множество политиков, шпионов и общественных деятелей по обе стороны «железного занавеса» воспринимали эмигрантскую политику всерьез и инвестировали в нее ресурсы. И на то были веские причины. Споры и борьба внутри и вокруг русской эмигрантской среды затрагивали самую суть ситуации Холодной войны и потенциальные способы ее разрешения: лояльность (или отсутствие таковой) русского народа по отношению к коммунизму, жизнеспособность российской империи в воображаемом постсоветском пространстве, наследие революций и войн в России двадцатого века, статус разделенной Германии как игрового поля для конкурирующих сверхдержав и, более фундаментально, перспективы и ловушки проведения тайных операций и психологической войны как части политики великих держав. То, что эти проблемы вызывали ожесточение и политический паралич, свидетельствовало скорее о важности эмигрантов, нежели об их маргинальности. Эмигранты и их видение освобожденной России составляли значимый подфронт в более масштабной Холодной войне, в то время как сверхдержавы оказывались втянутыми во внутренние дела неспокойной диаспоры.

ЧАСТЬ I

МНОГОЛИКОСТЬ РУССКОГО АНТИКОММУНИЗМА

Андрей Георгиевич Нерянин-Алдан (Andrei Georgievich Nerianin-Aldan) был продуктом резких исторических поворотов Восточной Европы двадцатого века. Родившийся в рабочей семье в уральском регионе, Нерянин (Nerianin) сражался в Гражданской войне в качестве солдата Красной Армии и поднялся по воинской службе в межвоенные годы, достигнув должности начальника штаба 22-й армии в 1941 году. Попав в плен к немецким войскам в ноябре 1941 года во время хаоса операции «Барбаросса», Нерянин с готовностью пошел на работу к немцам, выполняя аналитическую работу для вермахта (Wehrmacht), а позже для разведывательного агентства абвер (Abwehr).

После войны Нерянин попал в поле зрения советских чиновников по репатриации, находясь в лагере для перемещенных лиц в Германии. Чтобы избежать экстрадиции советским властям, он подделал свое свидетельство о рождении, приняв личность М. А. Алдана (M. A. Aldan), польского фермера, и перешел на нелегальное положение. В течение нескольких лет Нерянин-Алдан устроился на работу в «разведывательные службы США в качестве инструктора, исследователя и консультанта по вопросам, касающимся Вооруженных Сил СССР».

Драматические повороты в истории Нерянина отразили хаотичную историю, которая сформировала русскую диаспору после Второй мировой войны. Независимо от того, когда и почему они покинули родину, русские изгнанники были продуктами войны, революции и потрясений в России в первой половине двадцатого века. Достигнув зрелости либо в революционной России, либо в полностью развитом сталинском государстве, эмигранты затем были пересажены за границу — иногда добровольно, а иногда нет — и были вынуждены адаптироваться к тяжелым условиям в чужих землях, которые сами переживали в тот период большую нестабильность. Опыт Нерянина по службе советскому, нацистскому и американскому военным режимам в течение всего лишь десятилетия был лишь одним из вариантов того, как конфликты внутри и за пределами их родины формировали биографии изгнанников.

Действительно, изгнанники понимали, что живут в необычные времена, и иногда даже привыкали к этому. Как заметил один эмигрантский политический активист, «мы [эмигранты] — дети ненормальной жизни, поэтому мы не можем стремиться к нормальному существованию здесь, за границей». Он продолжил, что «на душе легче» от того, что человек живет, не имея возможности предвидеть будущее далее, чем на несколько месяцев.

В этой главе представлены идеологии и партии, доминировавшие в эмигрантской среде, а также мириады исторических путей, которые породили их. Хотя многие представители русской диаспоры не участвовали в организованной политике — будь то из-за сосредоточенности на насущных проблемах или потому, что они предпочитали культурную деятельность, взаимопомощь или деятельность гражданского общества, — решительное меньшинство всегда стремилось бороться с коммунизмом из-за границы. Внутри этого политизированного эмигрантского субстрата в период холодной войны наиболее заметно выделялись четыре идеологических лагеря: белые, социалисты, власовцы и солидаристы. Нельзя называть эти категории более конкретными терминами, такими как «организации» или даже «движения», поскольку каждая из них включала в себя множество, а иногда и взаимно враждебных организаций в разные моменты времени. Как пояснил один американский наблюдатель, русская эмигрантская сцена представляла собой политическое «болото», отмеченное «поразительным множеством отколовшихся групп и осколков от отколовшихся групп». Тем не менее, эти четыре лагеря отражали различные идеологические позиции, которые различались как по лево-правым соображениям, привычным для современной политики, так и по менее известным позициям в отношении национальной идентичности России и ее положения в мире.

Почему именно эти идеологии доминировали в русской антикоммунистической среде? Как утверждала Лори Мэнчестер (Laurie Manchester), идентичность русских изгнанников была динамичной, поскольку люди были «вынуждены постоянно переоценивать свою этническую принадлежность» в свете опыта пребывания за границей и контактов с другими этническими группами. Следуя этой мысли, данная глава исследует, как эмигрантские политические движения и идеологии отражали состав и опыт русской диаспоры. Каждое политическое направление, рассматриваемое здесь, имело свою базу сторонников в период холодной войны, людей, которые часто (но не всегда) разделяли схожий формирующий опыт жизни в России до эмиграции, отъезда с родины и опыта жизни за границей. Связь идеологий с опытом эмигрантов — трудная, но необходимая задача, так как она проливает свет на определяющую черту эмиграции — политический раскол. Неуклюжее собирательное прозвище «русская эмиграция» маскировало одновременное существование нескольких Россий в изгнании, чье взаимодействие и конфликты иногда придавали эмигрантской политике периода холодной войны вид перемещенной гражданской войны.

Первая волна: Белые

Русская эмиграция родилась из трагедии. Русская революция и Гражданская война (1918–1922) вызвали массовый исход подданных старой царской империи, которые отказались жить при ненавистном коммунистическом режиме. Эта так называемая «первая волна» — иногда также называемая «белой эмиграцией», потому что она включала в себя многих бойцов и сторонников антибольшевистских армий периода Гражданской войны — рассеялась по большей части по Франции, Германии, Чехословакии, Прибалтике, Балканам и Маньчжурии. Хотя опыт сильно различался в зависимости от местных условий, большинство эмигрантов столкнулись с общей участью: отсутствием гражданства, обнищанием, социальной изоляцией и пронизанным ностальгией чувством отчаяния, свойственным изгнанникам. В течение многих лет русские верили, что их изгнание временно, о чем свидетельствуют (вероятно) апокрифические истории об эмигрантах, которые держали чемоданы собранными в ожидании неминуемого свержения большевиков. Когда коммунистический режим неожиданно стабилизировался, у изгнанников осталось немногим больше, чем туманные «надежды на будущее искупление» и «мифы о прошлом счастье».

Культурные достижения изгнанников в межвоенной Европе несколько умерили их растущий пессимизм. Именно потому, что они надеялись вернуться домой, первая волна доблестно боролась за сохранение русской культуры за рубежом. Первая волна породила целую плеяду влиятельных писателей, философов и деятелей культуры.

Рассматривая более широко, русские изгнанники создали колонии, которые могли претендовать на продолжение и даже развитие различных направлений дореволюционной жизни и культуры: Берлин служил базой для крайне правых и крайне левых политических движений в изгнании, в частности в 1920-е годы; Белград был центром элиты старого режима и особенно бывших участников Гражданской войны; Прага продолжала русские академические традиции; а Париж был центром русского искусства и культуры, заслужив репутацию столицы «России за рубежом». Отчасти благодаря этим хорошо развитым центрам русской жизни, в первой волне возникло понятие единой русской «эмиграции» (emigratsiia) как альтернативной антикоммунистической нации за пределами советских границ.

Учитывая отличительную миссию первой волны по сохранению неиспорченной, несоветизированной русской нации, вполне естественно, что некоторые изгнанники занимались антикоммунистической политической деятельностью. Однако, в отличие от культурных и интеллектуальных достижений первой волны, эмигрантская политическая жизнь была полна кризисов и разочарований. Как объяснил Роберт Уильямс (Robert Williams), течение времени токсично для всех политических эмигрантов, которые поддаются «давлению старых проблем, конфликтных личностей и новых движений» во время затянувшегося пребывания вдали от родины. Даже на этом фоне русские были плохо подготовлены к изгнанию. Закрытие границ и растущая ксенофобия сталинского правления почти полностью разорвали связи изгнанников с родиной. Более того, у изгнанников отсутствовало правительство в изгнании или даже общепризнанный центр власти. На практике политика в изгнании воспроизводила горькие политические разногласия поздней царской России и революций 1917 года в их разбросанных колониях за рубежом, даже когда возникали новые политические движения, создававшие новые разломы.

Разобщенность политики первой волны становится ясной, если рассмотреть монархическое движение в изгнании. Хотя большинство эмигрантов первой волны, вероятно, поддерживало реставрацию династии Романовых, оно не смогло договориться о том, какую форму она должна принять. В 1920-е годы российский монархический лагерь распался на фракции вокруг враждующих претендентов на трон из рода Романовых; этот раскол затрагивал как европейские привязанности (немецкая против французской ориентации), так и политические принципы («легитимистская» позиция поддержки претендента из дома Романовых в качестве императора против «непредрешенческой» позиции, согласно которой конституционные вопросы должны решаться в будущем). И если их внутренние разногласия не были достаточно сильны, то монархистам всех мастей было трудно избавиться от впечатления, что они следуют «программе простой реставрации без инноваций или даже аналитического осмысления», что убедило многих изгнанников, включая значительное число ветеранов белых армий, в том, что монархизм является тупиком для политического развития России.

Несмотря на отсутствие сплоченности, белые пытались бороться против коммунистического режима. Однако планы по разжиганию революции в России из-за границы были сорваны советскими шпионскими сетями, которые похитили и вывезли в Советский Союз двух сменявших друг друга глав основной ассоциации ветеранов-белогвардейцев — Русского общевоинского союза (РОВС). Перед лицом таких фиаско большая часть первой волны придерживалась культурной задачи сохранения русской жизни за рубежом, а не преследования опасной и призрачной цели свержения большевиков. Выражая то же чувство деморализации, некоторые политические мыслители первой волны ответили на удивительную живучесть большевистского режима и его успешное воссоздание многоэтнической империи поиском идеологического примирения с коммунизмом.

Миссия белых по свержению коммунизма получила новый импульс со Второй мировой войной. Уже во время движения к войне в конце 1930-х годов в эмигрантских кругах разгорелись бурные дебаты о том, в чем будут заключаться интересы России в ожидаемом конфликте. Разочарованные предполагаемым предательством белых сил их французскими и британскими союзниками после Первой мировой войны, все большее число эмигрантов рассматривало нацистскую Германию как потенциального сторонника российских интересов. Эти так называемые «пораженцы» видели в ожидаемой войне между Германией и СССР возможность возродить белое дело Гражданской войны под эгидой Германии, развернув фигуральные знамена, которые давно пылились. В резком контрасте с этим, целый ряд соображений вдохновил других эмигрантов занять «оборонческую», просоветскую позицию по отношению к войне: отвращение к фашизму, неприятие иностранного вмешательства как такового или надежда на то, что война вызовет либерализацию сталинского правления.

Вторжение стран «оси» в СССР в 1941 году дало сильное преимущество пораженческой позиции внутри русских общин в Европе. В Париже небольшое меньшинство русских изгнанников придерживалось оборончества, например, вступая в антинацистские движения сопротивления, но явное большинство надеялось воспользоваться тем, что казалось неминуемым крахом ненавистного коммунистического режима. Белые офицеры, которые массово вызывались добровольцами для участия в освобождении своей родины, быстро разочаровались. Нацисты отвергли добровольцев из русской эмиграции по тем же причинам, по которым они отказывали в поддержке прогерманским и фашистским русским эмигрантским организациям до войны: они видели в русских расово неполноценных людей и не имели намерения допускать восстановления сильного российского государства. Тот факт, что, возможно, около 20 000 старых эмигрантов, тем не менее, сотрудничали с Германией в различных качествах — в качестве назначенных руководителей русского населения в разных странах, переводчиков в вермахте (Wehrmacht), оперативных сотрудников разведки в военной разведывательной организации абвер (Abwehr) или даже в специально сформированных воинских частях — был свидетельством их антисоветского рвения и, в меньшинстве случаев, симпатии к нацистским идеологическим целям.

Провал эмигрантского коллаборационизма вскоре оказался в тени перемены участи на Восточном фронте, что привело к повсеместному искоренению русской диаспоры. Один за другим межвоенные центры русского расселения переходили под советский контроль и направляли потоки своего изгнанного населения на Запад: страны Балтии на первом этапе войны, а Восточная Европа, Южная Европа и Харбин в Маньчжурии — в ее последние месяцы. Тем временем русская жизнь в Западной Европе после войны пришла в упадок, причем парижская колония пострадала от уничтожения русско-еврейского населения в рамках Холокоста и всплеска советского влияния в стране, которая теперь склонялась к левым взглядам. Хотя небольшие общины старых эмигрантов остались в Париже, Брюсселе и других местах Западной Европы после войны, межвоенная эмиграция как целостное сообщество все чаще представляла собой «исчезнувший мир», причем Нью-Йорк в конечном итоге заменил Париж в качестве центра культуры первой волны.

Несмотря на свой прискорбный военный опыт, белые стали костяком послевоенного русского антикоммунизма. Правда, сразу после победы некоторые эмигранты в Западной Европе подумывали о репатриации в СССР или, менее радикально, о какой-то форме идеологического примирения с ним. Согласно отчету французской полиции, даже многие «непримиримые антикоммунисты» в русском Париже «не могли удержаться от восхищения успехами Красной Армии». Но такие настроения были недолговечными. Начало холодной войны и печальная участь советских репатриантов, многие из которых подверглись репрессиям по возвращении, вскоре качнули мнение эмиграции обратно к ее традиционному антикоммунизму. В Европе центром эмигрантских правых стала Западная Германия, где русские монархические и консервативные круги имели давнее присутствие и чьи ряды теперь пополнились белыми эмигрантами, бежавшими от советского наступления из стран Балтии, Восточно-Центральной Европы и Балкан. Здесь изгнанники первой волны встретили совершенно иную когорту русских: бывших советских подданных, которые также были перемещены войной.

Старые социалисты

Белые были не единственными русскими, выступавшими против ленинского коммунистического режима или оказавшимися в изгнании после Гражданской войны. Когда большевики взяли власть в 1917 году и укрепили ее в ходе Гражданской войны, они свергли целую плеяду демократических движений, некоторые из которых активизировались в течение краткого периода конституционного правления в том году между отречением Николая II и Октябрьской революцией. Важное значение на сцене холодной войны имели изгнанники, принадлежавшие к двум основным социалистическим движениям, изгнанным из зарождающегося государства Ленина: меньшевистской фракции Российской социал-демократической рабочей партии, которая отстаивала более градуалистскую альтернативу ленинизму после раскола российских марксистов в начале века, и Партии социалистов-революционеров (эсеров), организации, отличавшейся от российских марксистов своей приверженностью крестьянству как участнику «трудовой революции». Знаменито отправленные Львом Давидовичем Троцким на «свалку истории», российские демократические социалисты восстали из пепла, чтобы вновь заявить о своей политической значимости во время холодной войны, хотя теперь уже из-за пределов родины.

Продолжение существования российского демократического движения в изгнании было отнюдь не неизбежным. В 1920-е годы демократическим эмигрантам не удалось создать единый фронт против большевизма. Более того, во время Гражданской войны и после нее изгнанные социалисты пытались найти способ противостоять большевизму, не вставая на сторону контрреволюционных белых; одним из примеров этого была тщетная попытка меньшевиков организовать легальную оппозицию большевикам через низовую демократию Советов. Даже после преследований и последующего изгнания из России большевиками, меньшевики и социалисты-революционеры продолжали сопротивляться решительному разрыву с коммунистическим экспериментом в плане идей, при этом меньшевики придерживались так называемой «линии Мартова», проповедуя реформизм, а не революцию в СССР практически в течение всего межвоенного периода.

Тем не менее, левые проявили значительную живучесть за границей. Прежде всего, социалисты отличились в интеллектуальном дискурсе и издательской деятельности. Видные эсеры активно участвовали в организации и редактировании эмигрантских журналов, в то время как меньшевики предлагали изощренный анализ советской сцены в своем почтенном журнале «Социалистический вестник». Хотя такая деятельность вряд ли угрожала Кремлю, она все же обеспечила выживание небольшевистских российских социалистов. Тот же эффект давала приверженность социалистов международным левым силам. Помощь со стороны социалистов или демократов в странах изгнания помогала смягчить мириады трудностей, вызванных вырванным с корнем существованием социалистов первой волны. Прежде всего, альянсы с американскими левыми помогли многим российским социалистам бежать с европейского континента в Соединенные Штаты на ранних этапах Второй мировой войны и адаптироваться к новому месту изгнания по прибытии. В отличие от многочисленных страданий и разочарований их соотечественников в Европе, социалисты, которым удалось бежать с континента, имели привилегию наблюдать за Второй мировой войной издалека.

Актуальность небольшевистских левых для холодной войны проистекала не только из выживания, но и из идеологической эволюции. В частности, некоторые социалисты в межвоенные и военные годы неуклонно смещались вправо, подготавливая почву для участия в американской холодной войне. Самыми важными были трое меньшевиков, которые сыграли особенно важную роль в планах США в отношении эмиграции: Борис Иванович Николаевский (Boris Ivanovich Nikolaevskii), Давид Юльевич Далин (David Iul’evich Dalin) и Рафаил Абрамович Рейн (Rafael Abramovich Rein), широко известный как Рафаил Абрамович (Rafael Abramovich). Несмотря на общие политические траектории, эти трое были очень разными. Николаевский был сыном сибирского приходского священника, архивистом-самоучкой и историком; Далин, выходец из богатой еврейской семьи, получил докторскую степень в Германии и провел годы вне меньшевистской орбиты; а Абрамович, изначально член идиш-говорящего марксистского Всеобщего еврейского рабочего союза (Бунда) в Литве, Польше и России, был известен своими личными и дипломатическими навыками.

Что объединяло этих троих, так это их бескомпромиссная враждебность к советскому государству. Сдвиг этой троицы вправо имел личные причины: все они были заключены в тюрьму, а затем высланы из Советской России в начале 1920-х годов, а сын Абрамовича был похищен и убит коммунистами во время Гражданской войны в Испании. Более фундаментально, эти три мыслителя выработали антикоммунистические позиции в ответ на сталинскую политику 1930-х годов, в частности Великий террор и пакт Молотова-Риббентропа 1939 года. К моменту Второй мировой войны эти три мыслителя, хотя и не отказывались от социал-демократии как таковой, решили, что СССР является «тоталитарным» и, следовательно, сопоставим с фашизмом. Американское изгнание дало русским социалистам новую жизнь в послевоенный период.

Меньшевики и эсеры во время Второй мировой войны заняли позиции, которые укрепили их репутацию в Соединенных Штатах. Поддерживая военные усилия союзников и альянс со Сталиным, Николаевский и Далин выступили с критикой советского диктатора на поздних этапах войны — в период, когда правящие круги США и общественное мнение все еще были привержены мирным отношениям с Советами. Когда вскоре после войны между США и СССР возникла напряженность, критика Сталина со стороны эмигрантов показалась пророческой, что помогло закрепить их репутацию в американских дипломатических кругах и кругах экспертов по России в их новой стране. Роль социалистов в послевоенной эмиграции проистекала из их связей и репутации в далекой и — для изгнанников в Европе — незнакомой сверхдержаве.

Власовцы

Если Вторая мировая война уничтожила большую часть диаспоры первой волны в Европе, она также создала «вторую волну» русских за границей. Подобно своим старшим по изгнанию двадцать лет назад, новое поколение эмигрантов было обязано своим существованием политическим потрясениям на родине — в данном случае кровопролитию и суматохе на Восточном фронте во Второй мировой войне. В численном выражении основными составляющими русской когорты военного времени были советские военнопленные и подневольные рабочие (Ostarbeiter), вывезенные с оккупированных территорий, а также граждане СССР, пережившие жестокую нацистскую оккупацию и затем отступившие на Запад вместе с немецкими армиями. Очевидно, что многие изгнанники второй волны были жертвами, а не проводниками нацистских действий на Востоке. Однако та часть представителей второй волны, которая принимала участие в послевоенной политике изгнания, поддерживаемой США, в подавляющем большинстве происходила из рядов «коллаборационистов», понимаемых здесь в широком и нейтральном смысле как люди, служившие врагу военного времени в институциональной или организованной среде.

Согласно этому определению, масштаб военного коллаборационизма советских граждан был огромен. Общее число советских граждан, вступивших только в немецкую армию и полицейские органы, составило за время войны, возможно, 1,6 миллиона человек — цифра, включавшая неизвестный, но наверняка значительный компонент этнических русских. Несмотря на неприятие Гитлером этой практики, вермахт начал использовать советских граждан с самых первых недель операции «Барбаросса», в основном в качестве вспомогательного персонала (так называемых “хиви” (Hiwis) или добровольных помощников). В течение нескольких месяцев немецкие офицеры проводили ряд нескоординированных экспериментов по использованию огромного населения советских военнопленных в таких начинаниях, как антипартизанские формирования и пропагандистские предприятия. По мере того как немецкие военные усилия затягивались, охват и диапазон институциональных условий для таких инициатив расширялись: советские военнопленные стали служить во вспомогательных полицейских подразделениях, в вооруженных боях в качестве «восточных войск» вермахта (Osttruppen), а также в разведывательной и пропагандистской работе в таких учреждениях, как абвер, Министерство пропаганды Геббельса и восточное министерство (Ostministerium) Альфреда Розенберга. 41

Самым важным, а также символичным проявлением русского коллаборационизма было так называемое власовское движение. Андрей Андреевич Власов был советским генералом, участвовавшим в обороне Москвы в 1941 году и взятым в плен несколько месяцев спустя, когда его армия была окружена на Волховском фронте. Власов согласился служить захватчикам, надеясь создать боевую силу из военнопленных, которая могла бы стать основой для российской государственности в случае победы стран «оси». Однако враждебность Гитлера к вооружению русских означала, что проектируемая Власовым Русская освободительная армия (РОА) оставалась «мифической» на протяжении большей части конфликта — фикцией, которую немцы использовали в своей пропаганде среди русских в Рейхе и, в меньшей степени, на оккупированных советских территориях. Только в 1944 году, когда Красная Армия приближалась к границам Германии, Гитлер согласился придать Власову видимость легитимности в форме «Комитета освобождения народов России» (КОНР) и нескольких приданных ему военных дивизий, которые так и не были доведены до полной численности — одно из нескольких «жалких и совершенно фиктивных правительств, созданных задолго после истечения срока их годности» нацистским руководством, отчаянно пытавшимся переломить ситуацию на Восточном фронте. Даже тогда нацисты не отказались от расовой ненависти к своим русским помощникам: пропагандист, прикомандированный к группе армий «Центр», вспоминал, что русские солдаты формировались в рабочие батальоны, где они страдали от голода, ужасающих условий жизни и частых избиений. Хотя они служили немцам в гораздо большем количестве, чем эмигранты первой волны, перемещенные советские граждане получили название власовцев, потому что оно часто использовалось в то время, в том числе и самими последователями Власова.

Почему советские граждане, включая тех, кто в конечном итоге стал воинами холодной войны на Западе, сотрудничали с таким одиозным военным противником, как нацистская Германия? Писавшие после войны антикоммунистические изгнанники подчеркивали, что коллаборационизм возник из широко распространенного «пораженчества» советского общества в 1941 году, отбрасывания ненавистного сталинского режима в пользу еще неизвестного немецкого. В пересказе войны послевоенными эмигрантами коллаборационизм был продолжением антикоммунистического сопротивления другими средствами, попыткой «использовать» немцев для продолжения борьбы «против сталинского режима за освобождение родины».

К эмигрантскому нарративу о пораженчестве нужно подходить критически. Безусловно, пораженческие и конкретно антисоветские настроения были реальностью на начальном этапе германо-советской войны, когда части русско-советского общества охотно приветствовали вторгшихся немцев, действуя на основании ранее скрытых антисоветских убеждений. В недавнем исследовании Марк Эделе (Mark Edele) показывает, что пораженчество также поразило Красную Армию, поскольку советские солдаты чаще дезертировали на сторону противника, чем любые другие комбатанты во Второй мировой войне. Однако пораженчество и его конкретные проявления, такие как добровольная сдача в плен на поле боя или преднамеренное попадание под немецкую оккупацию, не обязательно перерастали в активную службу захватчикам стран Оси. Более того, акцент эмигрантов на пораженчестве скрывал, возможно, более важную причину активного коллаборационизма: стремление к самосохранению в жестоких условиях лагерей для военнопленных и на оккупированной нацистами территории в целом. Проще говоря, многие захваченные в плен солдаты, сотрудничавшие с немцами, делали это из-за «страха» и «желания избежать смерти от голода», а не по идеологическим соображениям — мотивации, правда, которые не были взаимоисключающими.

Для людей, составивших вторую волну, борьба за выживание, характерная для военных лет, затянулась далеко в мирное время. В конце войны в западных зонах Германии и Австрии находились миллионы советских граждан, прибывших туда самыми разными путями: в качестве остарбайтеров (Ostarbeiter), военнопленных, как коллаборационисты различных видов или просто как беженцы, спасавшиеся вместе с немецкими войсками к концу конфликта. Зарегистрированные как перемещенные лица и ограниченные лагерями, советские граждане в Германии должны были вернуться в свою родную страну. Действительно, Сталин (Stalin) придавал первостепенное значение репатриации перемещенных советских граждан после войны, убедив своих союзников по антигитлеровской коалиции на Ялтинской конференции вернуть всех таких лиц, находящихся на подконтрольной им территории. У Сталина наверняка было много причин придерживаться такой бескомпромиссной позиции, включая необходимость восполнить огромные потери советского населения во время войны. Также бесспорным является тот факт, что репатриация представляла собой попытку совершить возмездие над теми, кто служил врагу или проявил недостаточный патриотизм, просто попав в руки врага. Соответственно, советские власти уделяли особое внимание репатриации членов власовских формирований и других русских, надевших немецкую форму, рассылая группы шпионов по всей Германии и Австрии для их поиска. Карательный аспект репатриации перерастал в более широкие усилия со стороны Сталина по формированию послевоенных политических реалий за рубежом. Как сказал один офицер по репатриации своему американскому коллеге не для протокола, высоким советским приоритетом было возвращение на родину людей, которые «создавали плохие чувства по отношению к России не только среди американцев и британцев, но и среди всех народов Европы». Иными словами, сталинское государство стремилось предотвратить появление послевоенного эмигрантского населения, подобного тому, что было в межвоенный период.

Антиэмигрантский порыв сталинской репатриации увенчался успехом лишь частично. В течение нескольких месяцев после перемирия более двух миллионов советских перемещенных лиц в Европе вернулись в СССР, в основном добровольно. Однако многие другие стремились избежать репатриации любой ценой. Действительно, во время нескольких эпизодов, когда американские или британские вооруженные силы проводили облавы и насильственно репатриировали советских граждан на Восток, некоторые отчаявшиеся люди пытались покончить с собой, прежде чем попасть в руки советских властей.

Почему эти советские граждане так стремились избежать возвращения на родину? Без сомнения, люди, сотрудничавшие в различных качествах, боялись наказания. Недавние исследования показали, что опасения перемещенных лиц о том, что возвращение означает автоматический приговор к ГУЛАГу, были преувеличены, поскольку административная ссылка, а не заключение в лагеря, была обычным наказанием даже для советских комбатантов в Вермахте. Тем не менее, страх коллаборационистов перед возмездием был вполне обоснованным, особенно в свете характера советской репатриации, которая включала прохождение возвращенцев через «фильтрационные лагеря», находящиеся под управлением органов безопасности на советских границах. С опасениями политического преследования сочетались совсем другие мотивы остаться на Западе, такие как ожидание того, что послевоенный уровень жизни там будет выше, чем дома. Наконец, антикоммунистические организации вели агитацию против репатриации и вполне могли убедить некоторых перемещенных лиц остаться на Западе. Со своей стороны, советская бюрократия возлагала вину за отказ перемещенных лиц возвращаться исключительно на антикоммунистов, опираясь на идеологически окрашенный аргумент о том, что советские люди естественным образом захотели бы вернуться в СССР, если бы их оставили в покое. На самом деле, многими советскими «невозвращенцами» (nevozvrashchentsy), как их стали называть, двигало сочетание страха, соблазна капиталистического богатства и враждебности к коммунизму.

Куда более ясным, чем мотивы невозвращения, был его результат. Уклоняясь от репатриации, советские русские бросали вызов социалистическому государству и становились его врагами. Столкнувшись с угрозой репатриации, представители второй волны прибегали к уловкам, отказываясь регистрироваться как перемещенные лица и, что было особенно важно, если они уже находились в лагерях, принимая вымышленные имена. Как показывает случай Нерянина, обсуждавшийся в начале главы, некоторые заявляли о гражданстве межвоенной Польши или стран Балтии, что означало освобождение от обязательной репатриации, в то время как другие принимали личности русских эмигрантов первой волны. Став свидетелями сопротивления перемещенных лиц, официальные лица военного правительства США и Великобритании начали с опаской относиться к положениям Ялтинских соглашений о репатриации и иногда не соблюдали их, в основном закрывая глаза на стратегии уклонения и самозванства перемещенных лиц. В любом случае, американскому военному правительству в Германии было трудно отслеживать различные группы перемещенных лиц в своей зоне; удивительно, но американские военные разведывательные службы в конце 1946 года даже не располагали полным списком солдат Власова. Благодаря этим обстоятельствам многим советским перемещенным лицам удалось остаться на Западе, хотя их число остается неясным из-за самой практики самозванства и уклонения, с помощью которой они это делали. По данным советских репатриационных органов, численность второй волны в начале 1952 года составляла 451 000 человек, из которых 31 704 были этническими русскими.

Советские перемещенные лица, избежавшие репатриации, влачили полное стресса и тягот существование. Представители второй волны жили в «мучительной атмосфере неопределенности, ужаса и изматывающих слухов», как писал один эмигрант своим соотечественникам в Соединенных Штатах в 1946 году. Документы Офиса военного правительства США (OMGUS) подтверждают эту характеристику: в то время как перемещенные лица в Ландсхуте верили, что американцы «отправят обратно любого с советским гражданством», их коллеги в Пассау пришли к совершенно иному выводу, что бывшие власовцы скоро будут зачислены в армию США. Даже после того как принудительная репатриация прекратилась на фоне растущей напряженности между Востоком и Западом, положение изгнанников второй волны в Германии оставалось шатким. Советское правительство никогда не отказывалось от цели репатриации своих перемещенных в ходе войны граждан и продолжало оспаривать их статус беженцев. Между тем, их будущее на Западе было неясным. Перспектива остаться в Западной Германии, истерзанной войной стране, где местное население смотрело на перемещенных лиц враждебно, была непривлекательной, а перспективы эмиграции за океан оставались неопределенными.

Вторая волна была сформирована своим особым опытом советского периода, войны и репатриации. Длительное пребывание в условиях опасности и нестабильности — сталинский голод и террор, плен на поле боя и заключение (иногда как у советов, так и у немцев), бегство от репатриации — нанесло тяжелый психологический урон. Мерл Фэйнсод (Merle Fainsod), ученый из Гарвардского университета, который интервьюировал советских перемещенных лиц в Германии в 1949 году, сообщал, что некоторые из них превратились в «жалкие патологические случаи в результате своих тревог и страданий последних лет». Для тех, кто был в лучшей форме, «огромная подозрительность» и «политическое недоверие» тем не менее были обычным делом. Проще говоря, представители второй волны были приучены ожидать худшего от окружающих, и это относилось не только к советским чиновникам, но и к американским и британским властям, в которых они видели пособников Сталина во время репатриации.

Годы, проведенные во власти жестоких режимов и их армий, вынуждали представителей второй волны прибегать к стратегиям выживания: бегству, обману и принятию ложных имен. Даже после того как западные союзники прекратили выполнение ялтинских положений о репатриации, перемещенные лица сохраняли ложные имена, принятые ими во время или после войны, что сделало самозванство своего рода родимым пятном второй волны. Более того, большинство представителей второй волны — включая многих из тех, кто стал участвовать в борьбе холодной войны в антикоммунистических организациях — стремились эмигрировать как можно дальше от своей отчужденной родины. Согласно советским оценкам, к 1952 году только 27 процентов русских представителей второй волны оставались в Германии, при этом 18 процентов уже переехали в Австралию, 15,7 процента — в Великобританию, 8,2 процента — в Канаду и 6 процентов — в Соединенные Штаты, а меньшие группы находились в других странах Западной Европы или в Южной Америке. В гораздо большей степени, чем для первой волны, новыми когортами изгнанников двигали долго взращиваемые инстинкты выживания в той же мере, что и антикоммунистические программы.

Прошлое второй волны породило еще одну из ее отличительных черт: аморфное интеллектуальное и культурное состояние многих ее членов. Снова поучительно сравнение со старшим поколением эмигрантов. Обе волны вынесли из своего катастрофического опыта бескомпромиссную ненависть к советскому коммунизму. Однако эмигранты первой волны обладали более сильной политической идентичностью, чем представители второй. В конце концов, члены первой волны часто покидали Россию по собственной воле и неизменно приносили в изгнание многих лидеров, интеллектуальные и политические традиции, а иногда и институты позднеимперской России. Напротив, многие представители второй волны покинули родину из-за сил, находящихся вне их контроля, и прибыли на Запад с багажом немногим большим, чем характерные привычки жизни при сталинизме и нацистской расовой империи. Один изгнанник второй волны, Б. А. Филистинский-Филиппов (B. A. Filistinskii-Filippov), описывал мышление и идентичность русских перемещенных лиц как находящиеся в полном перевороте: они были циничны в силу обстоятельств, но искали идеологической определенности, они поддерживали Церковь, но не имели религиозной веры, и они были враждебны к марксизму-ленинизму, все еще мысля в марксистских категориях. Менее снисходительны были представители первой волны, которые рассматривали молодых изгнанников как неисправимых сталинистов, следовавших за своим павшим лидером Власовым во многом так же, как они следовали за Сталиным. Если такое пренебрежительное отношение к власовцам как к непереученным коммунистам и было немилосердным, оно не было полностью неверным. Как можно было ожидать от людей, не имевших политического образования вне тоталитаризмов левого и правого толка, что они в одночасье избавятся от своего прошлого?

Таким образом, вторая волна была травмирована войной и репатриацией, склонна к тактике притворства, стремилась бежать из Европы и была идеологически несформированной — все это черты, которые осложнят их участие в холодной войне. Участь перемещенных лиц могла быть легче, если бы они интегрировались в существующие общины русских эмигрантов в Европе. К сожалению, различия между власовцами второй волны и представителями первой волны создали стену недоверия. Прежде всего, эти две волны имели очень разное происхождение, на чем акцентирует внимание изучение их социального статуса до эмиграции. В первой волне доминировали землевладельцы, образованная элита, городская буржуазия, квалифицированные рабочие и казаки. Напротив, вторая волна была более плебейской. По одной из оценок социального состава советских невозвращенцев, 47 процентов составляли служащие (sluzhashchie), 35 процентов — рабочие и 14 процентов — крестьяне (согласно официальной классификации социальных групп в СССР). Вторая волна была продуктом сталинского СССР — политически монохромного, движимого дефицитом и социально нивелированного общества, и поэтому сильно отличалась от статусного и дифференцированного дореволюционного социального мира, который все еще представляла первая волна.

Более фундаментальными, чем социальное происхождение, были расходящиеся опыты первой и второй волн в межвоенный и военный периоды. Побежденные противники раннего большевизма, будь то правые или левые, и вырванные с корнем подданные сталинского СССР были продуктами разных исторических миров. Если оба поколения и были русскими, то родина, которую они помнили и в которую жаждали вернуться, радикально различалась. Глубинные различия в национальной идентичности уже нашли выражение во время Второй мировой войны, когда коллаборационисты двух возрастных когорт часто проявляли взаимную враждебность. Коллаборационисты первой волны подозрительно относились к солдатам советского происхождения, составлявшим костяк власовских сил, видя в них «красных», которые заслуживали доверия не больше, чем немцы — а некоторые думали, что даже меньше. Среди старых эмигрантов восприятие представителей второй волны как «никчемных, советских, непонятных, невежественных и почти полудиких» сохранялось и в послевоенные годы.

Напротив, власовцы советского происхождения в силу своего воспитания имели негативный взгляд на старых эмигрантов, которые потеряли связь с родиной и не могли претендовать на право говорить от ее имени. Разрыв поколений был заметен даже в поведении и культуре изгнанников. Некоторые перемещенные лица называли представителей первой волны «рыцарями старой орфографии» — намек на то, что многие из них все еще отвергали послереволюционные реформы русского языка. Вполне возможно, что недоверие к старым эмигрантам возросло после войны, когда представители второй волны, опасавшиеся репатриации, с завистью смотрели на изгнанников первой волны, которые не сталкивались с такими испытаниями и иногда находили работу в лагерях для перемещенных лиц и других гуманитарных организациях.

Таким образом, поколенческий разрыв изгнанников имел социальную, культурную и политическую окраску. Неудивительно, что раскол между волнами эмиграции вызывал недопонимание и взаимные обвинения во время холодной войны, когда изгнанники стремились создать единое антикоммунистическое движение.

Солидаристы

Группа, которая станет самым важным клиентом американских властей во время холодной войны — Народно-трудовой союз (НТС) — не была похожа на другие уже обсуждавшиеся политические лагеря. В отличие от «белых», социалистов и власовцев, НТС на протяжении большей части своего существования был единой и централизованной политической организацией. И если другие доминирующие политические течения в основном строились на опыте одной эмигрантской когорты, НТС опирался как на первую, так и на вторую волны. Самое главное, НТС отличался тем, что был праворадикальной, находившейся под влиянием фашизма организацией, хотя и стремился скрыть свое экстремистское происхождение в послевоенные годы. Правое и коллаборационистское прошлое «солидаристов», как называли членов НТС, обуславливало их влияние, а также бесславие во время холодной войны.

Основатели НТС, созданного как Национальный союз нового поколения в 1931 году, принадлежали к младшим когортам белой эмиграции. Ранние солидаристы представляли свое движение как устремленную в будущее контрреакцию на то, что они считали слабостью и архаичностью своих белых старейшин. Их поиск волевой политической идеологии, способной противостоять большевизму, привел их к принятию политики набиравших силу европейских правых радикалов. Концепция общерусского, квазиимперского национализма НТС и его ярко выраженный антисемитизм прочно ставили движение в контекст правых движений позднеимперской России. Напротив, идеология «национально-трудового солидаризма» НТС черпала вдохновение в ряде идеологических аспектов итальянского фашизма и германского национал-социализма: национальной революции, преодолении классовых разногласий через корпоративистские институты, культе действия и формировании новой элиты, призванной вести массы через историю. НТС также перенял значительную часть характерного политического стиля европейского фашизма, такого как доктринальные тексты, организационная иерархия, а также вдохновляющие символы и песни.

НТС не смог получить устойчивой иностранной поддержки своей антикоммунистической политики в межвоенный период, по крайней мере, за пределами своей штаб-квартиры в Югославии. Тем не менее, он вошел в туманный мир спецслужб и международных интриг с энергией и решимостью. Некоторые из лидеров НТС работали на французскую и, возможно, британскую разведку, а позже, в 1930-х годах, Союз получил поддержку от Польши, Японии и Румынии для операций, направленных на проникновение через советские границы с пропагандой и агентами. Результаты были разочаровывающими, а для агентов НТС, захваченных при попытке пересечения советских границ, — трагическими. Действительно, межвоенная деятельность НТС не оказала на СССР никакого влияния, кроме того, что дала содержание и убедительность сталинскому нарративу о том, что скрытые враги угрожают советскому государству. Тем не менее, мотивация и сплоченность солидаристов были впечатляющими, по крайней мере на фоне разногласий и деморализации других русских эмигрантских групп.

Эмигрантская деятельность НТС приобрела новое значение с вторжением стран Оси в СССР. Документы германского Министерства иностранных дел показывают, что НТС пытался и не смог заручиться поддержкой нацистской Германии в конце 1930-х годов, причем чиновник Гестапо выразил скепсис по поводу «бессмысленной русской эмигрантской организации». Однако в 1941 году потребность нацистов в русскоговорящем персонале во время операции «Барбаросса» привела к тому, что часть гитлеровского государства начала активно развивать контакты с НТС. Действуя при поддержке Рейхсминистерства оккупированных восточных территорий (Ostministerium), В. М. Деспотули, редактор единственной в Берлине (и финансируемой нацистами) русской газеты «Новое слово», пригласил НТС перенести свою штаб-квартиру из Белграда в Берлин. Поскольку в 1941 году поражение Советского Союза казалось почти неизбежным, лидеры НТС, за редким исключением, связали свою судьбу с нацистской Германией и «преследовали безошибочно фашистский курс» во время войны, по позднейшему мнению западногерманского дипломата. Несколько активистов НТС поступили на службу в бюрократические структуры, действовавшие на Восточном фронте, включая вышеупомянутое министерство Альфреда Розенберга, Абвер (военная разведка), агентство «Антикоминтерн» в Министерстве пропаганды, диверсионную организацию «Цеппелин» (Unternehmen Zeppelin), которая была сформирована СС (Schutzstaffel, или охранные отряды, нацистское суперведомство безопасности), и местные полицейские органы на оккупированных советских территориях. В этих разнообразных институциональных условиях активисты НТС распространяли нацистскую пропаганду среди советских коллаборационистов и военнопленных, вносили вклад в антипартизанскую войну и в некоторых случаях участвовали в массовых убийствах Холокоста.

Солидаристы видели в коллаборационизме путь к национальной революции в России. Большинство членов НТС, собравшихся в Германии, надеялись, что Гитлер, подталкиваемый «самой логикой событий» на Восточном фронте после Сталинграда, примет новую политику, признающую национальные интересы России. Тем временем члены НТС стремились использовать свое положение при нацистах в собственных политических интересах. Солидаристы, работавшие пропагандистами в лагерях для военнопленных, вербовали новых членов в Союз, а те, кто работал администраторами или шпионами на оккупированной советской территории, создавали временные и, вероятно, довольно слабые плацдармы в России. Тем не менее, ясно, что некоторые советские граждане, жившие под властью Германии, были привлечены к сугубо националистической и антисемитской идеологии НТС. В то же время активисты НТС завоевали влияние среди масс советских русских, интернированных в Третьем рейхе в качестве военнопленных, часто по той простой причине, что вступление в организацию могло предложить путь спасения из нищеты лагерей. Независимо от их мотивов, сама готовность некоторых советских граждан вступить в НТС была достижением, особенно учитывая общую подозрительность, которая портила отношения между волнами эмиграции, обсуждавшимися выше.

Однако прогерманская позиция НТС стала несостоятельной после Сталинграда, когда русские по обе стороны фронта отреагировали на успех Красной Армии, сплотившись вокруг советского дела. Пытаясь сохранить влияние, НТС выпускал пропаганду, подчеркивавшую его независимость от немецких планов, но в процессе столкнулся с противодействием своих покровителей. Гестапо арестовало более ста членов Союза в 1944 году (хотя другие солидаристы остались на свободе и участвовали во власовском движении).

На фоне широкой картины циничной эксплуатации коллаборационистов всех мастей гитлеровским государством политический провал и почти полное уничтожение НТС были вряд ли удивительны. Гораздо более впечатляющим было то, что этому предшествовало. НТС расширил свое влияние, встав на сторону государства, находившегося в вооруженном конфликте с Советами, преследуя свои собственные национальные цели под прикрытием лояльной службы ему. Не менее важно и то, что такая двуличная стратегия принесла определенные результаты, наиболее конкретно проявившиеся в контактах солидаристов с соотечественниками с давно отчужденной родины.

Немедленная послевоенная ситуация представляла собой резкий контраст с честолюбивыми планами солидаристов военных лет. Как и другие советские перемещенные лица, солидаристы спасались от наступления Красной Армии бегством на Запад, селясь в лагерях для перемещенных лиц в западных оккупационных зонах Германии и Австрии. Однако советские власти засыпали своих военных союзников требованиями о выдаче членов НТС как на том основании, что они были предателями и военными преступниками, так и — в случае солидаристов второй волны — в рамках обязательной репатриации советских граждан. НТС также не казался организацией, способной заслужить расположение американских или британских властей. Организация никогда не имела большого присутствия в Соединенных Штатах и Великобритании, и многие солидаристы придерживались решительно негативного взгляда на англо-американцев — что было результатом, без сомнения, давней горечи белой эмиграции по поводу своей участи в Европе, а также свойственного Союзу, находившемуся под влиянием фашизма, презрения к либеральной демократии. Более непосредственную озабоченность у изгнанников вызывало то, что в хаосе 1945–1946 годов несколько лидеров НТС были взяты под стражу и подвергнуты допросам американскими и британскими силами безопасности, прежде чем были освобождены — шаг, который поставил эмигрантскую организацию под прицел военных оккупационных властей.

НТС встретил трудные условия оккупированной Германии с умением и даже креативностью, опираясь на политические практики, наработанные им в прошлые годы. С самого начала контактным лицом НТС с американцами был Константин Васильевич Болдырев, белый эмигрант, в совершенстве изучивший английский язык во время работы в британской фирме в Югославии до войны. Ухаживая за чиновниками военного правительства (Офис военного правительства США, или OMGUS), Болдырев добился разрешения на создание лагеря для перемещенных лиц в Мёнхехофе (Mönchehof) близ Касселя (Kassel), где массово обосновались члены НТС. Мёнхехоф быстро перешел под защиту местного американского военного командования, которое было впечатлено дисциплинированными, трудолюбивыми и консервативными русскими, бежавшими от коммунизма.

Ухаживание за американцами принесло плоды. В 1946 году OMGUS арестовал Болдырева и его помощницу Ирину Вергун (Irina Vergun) по обвинению в антисоветской деятельности и сотрудничестве с СС во время войны. В конечном итоге обвинения были сняты за отсутствием улик, хотя оба они, вероятно, были правдивы. Агенты Контрразведывательного корпуса США (CIC) обнаружили, что Болдырев возглавлял строительную фирму под названием «Эрбауэр» (Erbauer), которая работала сначала в оккупированном Минске, а затем, после отступления немцев, перешла под надзор СС на заводе по производству ракет V-2 в Нидерзаксверфене (Niedersachswerfen) в Тюрингии (Thuringia). Современные исследования идентифицируют «Эрбауэр» как прикрытие организации для контрразведывательного подразделения «Ингвар» (Ingvar), сформированного в 1944 году в Минске полицией безопасности и СД (SD Security Service). Решающим фактором в оправдании Болдырева и Вергун (Vergun) стала энергичная защита, предложенная суду американскими военными чиновниками, и особенно показания подполковника Роберта Кэмерона (Robert Cameron), которого агент CIC охарактеризовал как «глубоко пристрастного» в пользу Болдырева. Это был ощутимый знак того, что стратегия НТС (NTS) по культивированию связей с американцами не была напрасной.

Болдырев (Boldyrev) также взял на себя инициативу в кампании по защите русских Ди-Пи, и особенно тех, кто находился в его ведении в Мёнхегофе (Mönchehof), от репатриации. Он лоббировал высокопоставленных чиновников OMGUS, направив меморандум тогдашнему военному губернатору Дуайту Д. Эйзенхауэру (Dwight D. Eisenhower) через свои контакты в военном правительстве, в котором рисовал трагическую картину судьбы, ожидавшей Ди-Пи в СССР. Этот подход, судя по всему, оказался успешным. Прикомандированный к Мёнхегофу майор Филип Стирс (Philip Steers) твердо стоял на своем в двух напряженных встречах с советскими офицерами по репатриации, посещавшими лагерь, которые предупреждали американца, что «для возвращения Ди-Пи придется применить силу», и угрожали доложить об инциденте в Москву. Когда лагерь перешел под юрисдикцию Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций (UNRRA), Стирс проинструктировал персонал организации в лагере не быть «слишком требовательными» в отношении регистрации Ди-Пи — понимая, несомненно, что русские подделывали свои документы, чтобы избежать репатриации. Болдырев спас русских от мстительной родины, попутно расширив влияние НТС среди русских Ди-Пи.

Болдырев и его соратники-солидаристы использовали Мёнхегоф как инструмент для восстановления НТС, при этом убеждая американцев, что они воздерживаются от политической деятельности (которая технически была незаконной в лагерях Ди-Пи). Болдырев и его спутники находили и заново собирали лидеров Союза, разбросанных по разным зонам Германии и Австрии, минуя вездесущие контрольно-пропускные пункты на немецком медицинском грузовике с надписью «Тиф» (Typhus) на бортах.

Между тем руководство НТС в Мёнхегофе прочно ввело обитателей в орбиту солидаристов, при этом Болдырев управлял лагерем как «своего рода диктатор», сообщали следователи CIC. Ди-Пи быстро «обнаружили, что им живется лучше, если они становятся членами организации», в то время как противники НТС (NTS) могли быть изгнаны или лишены права на въезд в лагерь. Сочетание привилегий и давления на Ди-Пи в Мёнхегофе представляло собой расчетливую стратегию создания послевоенных политических кадров для НТС. Несмотря на значительные трудности — и, что примечательно, в то самое время, когда власовцев депортировали на восток — НТС восстановил свой политический центр под сочувственным присмотром американских военных чиновников.

Послевоенные интриги НТС были лишь одним из проявлений антикоммунистических страстей, характерных для жизни политических эмигрантов. Какими бы запутанными историческими путями они ни прошли за десятилетия после 1917 года — будь то сражения в Белых армиях, подпольное противостояние Ленину, изгнание в межвоенной Европе, интернирование на Восточном фронте, сотрудничество с нацистской Германией или относительно выгодное положение жизни в Соединенных Штатах — эмигранты-антикоммунисты изо всех сил старались сохранить веру в то, что советскую власть можно свергнуть. Более того, они также пытались передать это убеждение своему потомству в изгнании. Например, предприимчивый НТС разработал сложную программу обучения для детей русских эмигрантов, сосредоточенную на скаутских организациях, чьим девизом было «За Русь, за веру!». Комментируя работу НТС в первые послевоенные годы, белый эмигрант во втором поколении Михаил Викторович Славинский вспоминал свою веру в то, что свержение советской власти в ближайшем будущем вполне возможно.

Экзистенциальное противостояние эмигрантов советскому коммунизму, однако, было лишь основной борьбой из нескольких, в которых они участвовали. Стремясь завоевать поддержку обществ и государств, в которых они жили, изгнанники часто смотрели на последних подозрительно, опираясь на воспоминания о западном предательстве, таком как отказ от поддержки Белой армии после Гражданской войны (для первой волны) и принудительная репатриация после Второй мировой войны (для второй волны). Эмигранты также были сильно разделены между собой по широкому спектру причин: различная социализация разных эмигрантских когорт; расходящиеся воспоминания о российском политическом прошлом в периоды позднего царизма, революции, конституционного правления и коммунизма; идеологические принципы, варьировавшиеся от фашизма и консервативного монархизма справа до социал-демократии слева; а также партийная политика и личные распри, которые иногда превращали в злейших врагов эмигрантов с похожими идеологическими позициями.

Хотя это часто было мелочным и даже иногда жалким, внутреннее противоборство в «России за рубежом» отражало более глубокую истину: эмигранты воплощали разные видения российской идентичности и истории. Когда они представляли себе будущую Россию, свободную от коммунизма, «белые» оглядывались на старый российский режим, левые — на демократический социализм революционного периода в России, власовцы — на обещания освободительного движения, существовавшего под нацистской эгидой, а солидаристы — на консервативную, православную и корпоративистскую идиллию.

В послевоенный период, однако, возникли насущные вопросы о национальном представительстве. Какое из этих видений русскости, если таковое вообще имеется, могло бы найти поддержку среди русского населения в Советском Союзе? И какие разновидности русского антикоммунизма захотят поддержать западные державы, и особенно Соединенные Штаты, в холодной войне? Императив представительства нации, движущая сила всей современной политики в изгнании, стал центральной заботой по мере того, как наступала холодная война и иностранные интересы начинали изучать ландшафт эмигрантов-антикоммунистов в Европе.

Власовское движение и Организация Гелена (Gehlen Organization) в послевоенной Германии

В 1949 году группа русских монархистов под названием «Союз Андреевского флага» (или САФ) объявила о создании в Мюнхене «Института по изучению истории войны 1941–1945 годов». Институт, предназначенный для «повышения и расширения военно-политической квалификации офицерского состава САФ», очевидно, создал военный полк под названием «Варяги» — название, отсылающее к первым правителям Руси тысячелетней давности. Вскоре после этого претендент на престол из дома Романовых великий князь Владимир Кириллович поместил послание поддержки в газете САФ, заявив, что надеется, что сможет положиться на полк, «когда придет время».

Образ эмигрантской армии во главе с Романовым, вторгающейся в Москву в 1949 году — разворачивающей «знамя Святого Андрея над стенами древнего Московского Кремля» — был, мягко говоря, надуманным. Конечно, царское самодержавие было далеко как от западной демократии, так и от советского коммунизма, господствующих идеологических полюсов ранней холодной войны; в любом случае, Владимир Кириллович лишь периодически баловался политикой из своего приемного дома в Испании. Тем не менее, возрождение монархических мечтаний среди русских эмигрантов в Германии было чем-то большим, чем просто историческим курьезом. Реставраторские схемы почтенных представителей довоенной России основывались на определенном прочтении послевоенной ситуации в Европе. Если в конце 1940-х годов на европейском континенте широко опасались полномасштабной войны между СССР и его бывшими союзниками, то эмигранты — и уж точно организаторы «Варягов» — рассматривали перспективу новой войны как несущую в себе не только опасность, но и надежду. В случае, если холодная война станет горячей, «белые» эмигранты в САФ могли бы вернуться в строй в каком-то качестве — как, собственно, некоторые из них и сделали во время Второй мировой войны под немецким покровительством.

Более того, подразделение «Варяг» предполагало наличие потенциальных рекрутов для новой кампании на Востоке в лице изгнанников второй волны — новой когорты убежденных антисоветских переселенцев из сталинской России, некоторые из которых также сотрудничали с немцами во время войны. Институт САФ и русское монархическое дело в целом также находили источники внешней материальной поддержки, что является важным компонентом любой эмигрантской политической инициативы.

Когда в конце 1940-х годов эмигранты начали организовываться в лагерях для перемещенных лиц (Ди-Пи) в оккупированной Германии и Австрии, Соединенные Штаты еще не перешли к активному использованию антикоммунистически настроенных русских против советского режима. Однако изгнанники нашли косвенную связь с американской властью и деньгами через немецких посредников. В рамках оппортунистического перераспределения немецких ресурсов военного времени их победителями, армия США финансировала Организацию Гелена (Gehlen Organization), разведывательную структуру, собранную из гитлеровского отдела военной разведки «Иностранные армии Востока» (Fremde Heere Ost или FHO). Рейнхард Гелен (Reinhard Gehlen), начальник FHO, возродил свое разведывательное предприятие, направленное против послевоенного советского блока, и привлек русские и другие советские эмигрантские общины в Германии для вербовки информаторов и агентов. В возникшей сложной посреднической схеме американские деньги тайно поступали через разведчиков нацистской эпохи к русским монархистам. Как заметил в конце 1940-х годов о среде эмигрантов в Германии американский комментатор российского происхождения Исаак Дойчер (Isaac Deutscher): «не только посторонним, но даже русским сейчас трудно проникнуть в этот странный политический лабиринт, основанный на зыбучих песках лагерей Ди-Пи и других беженских колоний».

Эта глава рассматривает возникновение эмигрантской политики в Германии в конце 1940-х годов, помещая этот «странный политический лабиринт» в контекст как внутренних разногласий среди эмигрантов, так и мира шпионажа ранней холодной войны. Русские эмигрантские общины в Германии были глубоко разделены по линиям поколений и исторической памяти: монархические организации, активные среди «белых», конфликтовали с власовскими когортами второй волны. Участие Организации Гелена не только не помогло преодолеть этот разрыв, но и еще больше осложнило ситуацию в эмигрантской среде, так как законспирированные группы агентов разведки боролись за лидерство и влияние внутри лагерей Ди-Пи. Возможно, хуже всего было то, что разобщенность эмигрантов открыла возможности для советских контрразведывательных служб, которые развернули операции по углублению и без того значительных распрей в зарождающейся антикоммунистической среде изгнанников в Западной Германии. В сложившейся ситуации практически все эмигрантские группы и их различные инициативы в лагерях Ди-Пи — включая САФ и её планы по взятию Кремля — попали под подозрение как тщательно разработанные советские провокации. Результатом стал раскол российской антикоммунистической среды в Германии, что создало тревожный прецедент для американского покровительства эмигрантам.

Выход из тени

Возвращение антикоммунистических русских групп в Германию казалось маловероятным на фоне войны. Как описано в главе 1, кампания по репатриации в конце войны превратила изгнанников второй волны фактически в беглецов, скрывающих свою личность в попытках выжить в разрушенной войной Германии. Тем не менее, через несколько лет после заключения мира ситуация для изгнанников изменилась, так как принудительная репатриация советских граждан практически прекратилась на фоне краха отношений между сверхдержавами.

Между тем разрыв отношений между союзниками по военному времени также породил надежды на новый конфликт с Советским Союзом. Эмигрант, посетивший лагеря Ди-Пи в начале 1947 года, сообщал, что русские общины полны слухов о том, что грядут «некие радикальные изменения в отношении русских беженцев», которые будут включать создание русских воинских частей, на форме которых будут нашивки «с цветами российского императорского флага — белым, синим и красным, и с прежним российским орлом».

Подобные мечтания сдерживались кажущимися непреодолимыми реалиями на местах. В рамках своей оккупационной политики в Германии и Австрии военное правительство США ввело запрет на политическую деятельность среди Ди-Пи, особенно на ту, что была направлена против советского правительства. Еще осенью 1947 года американские военные власти в Австрии «объявили вне закона» русскую антикоммунистическую группу, когда обнаружили антисоветские листовки, созданные ею и плававшие в бутылках по реке Энс (Enns), предназначавшиеся для советской оккупационной зоны страны. Если начало холодной войны и вызвало интерес к эмигрантам со стороны разведывательных служб США в Германии, планы по их использованию в операциях политической войны возникали гораздо медленнее, чем надеялись и ожидали многие эмигранты.

В игру вступали внешнеполитические соображения: сговор с заклятыми врагами советского государства отравил бы и без того сильно ухудшающиеся отношения между бывшими союзниками. Институциональные факторы также ограничивали участие американцев. Разведывательный аппарат США находился в процессе трансформации: Управление стратегических служб военного времени было резко сокращено и передано под контроль армии. Контрразведывательный корпус (CIC) армии США стал более тесно взаимодействовать с эмигрантами, внимательно следя за антикоммунистическими организациями и вербуя информаторов из их рядов.

Хотя усилия CIC представляли собой способ оценить их с точки зрения потенциальной роли в новой войне в Европе, агентство уклонялось от привлечения эмигрантов-антикоммунистов способами, которые могли бы быть истолкованы как поддержка их дела.

Таким образом, первая глава послевоенной эмигрантской политики разворачивалась при незначительном прямом участии правительства США. В силу необходимости первоначальная антикоммунистическая деятельность в среде Ди-Пи принимала теневой и полуподпольный характер. Первыми организациями, начавшими действовать среди Ди-Пи, были организации первой волны, а именно Народно-трудовой союз и Высший монархический совет (ВМС). Мобилизацию антикоммунистов старшего поколения сделало возможным несколько факторов: наличие у них нансеновских паспортов (документов, выдававшихся до войны Лигой Наций лицам без гражданства, которые обычно освобождали их от обязательной репатриации в СССР), знание иностранных языков, связи с немецким гражданским населением, в некоторых случаях работа в Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций и, что немаловажно, давние социальные связи и организации в Германии и других странах, которые представитель второй волны пренебрежительно назвал их «аристократической сплоченностью».

Такие высказывания отражали главное препятствие для монархистов: поколенческий разрыв в эмиграции. Многие власовцы отказывались вступать в организации первой волны, поэтому монархические собрания в основном посещали седовласые представители старого российского режима. Вместо этого многие власовцы рассматривали российское освободительное движение военного времени как образец для послевоенного антикоммунизма. Как отмечалось в главе 1, власовцам не хватало четких идеологических позиций, помимо эмоциональной привязанности к своему военному лидеру — а казнь Власова и его главных офицеров в Москве в 1946 году лишь закрепила за ними статус мучеников в глазах бойцов его армий, оставшихся на Западе. Прежде всего, отказ власовцев объединяться с монархистами показал расхождение в формирующем опыте двух волн. Власов и многие из его послевоенных последователей до начала Второй мировой войны были, по всей видимости, лояльными членами сталинской элиты и, следовательно, противниками «белых» и их дела.

Неудивительно, учитывая такие исторические и идеологические разногласия, что послевоенные попытки создать движение, которое восходило бы к Власову, не заставили себя долго ждать. Уже в середине 1946 года в Мюнхене появилась брошюра, якобы выпущенная Русской освободительной армией Власова, призывавшая русских бороться с советским государством и сопротивляться репатриации. В том же году CIC начал отслеживать усилия по объединению выживших членов военного комитета Власова (Комитет освобождения народов России или КОНР) в лагерях Ди-Пи оккупированной Германии. Возглавлял проект полковник Константин Григорьевич Кромиади (Kromiadi), старый эмигрант, работавший таксистом в межвоенном Берлине, прежде чем вступить в вермахт, а затем занять пост начальника канцелярии в недолговечном КОНР. Как только западные державы прекратили выдачу советских граждан в СССР, Кромиади вывел свой проект по возрождению движения в открытое русло, проводя организационные собрания в лагере Ди-Пи Шлайсхайм (Schleissheim) под Мюнхеном.

Попытка Кромиади перезапустить власовство быстро натолкнулась на разногласия среди власовцев в Германии. В марте 1948 года Кромиади созвал объединительный съезд антикоммунистических русских в Германии, пестрый список гостей которого включал Союз борьбы за освобождение народов России (СБОНР) — организацию, выросшую из зачаточной власовской молодежной организации военного времени, а также консервативные группы, такие как ВМС, главную организацию ветеранов Белой армии (Русский общевоинский союз), НТС и группу кубанских казаков. Однако несколько правых власовцев выразили протест и попытались остановить разбирательство, утверждая, что Кромиади «не имел права созывать такое собрание». Отчасти имела место борьба за лидерство; многие оппоненты Кромиади были членами военного КОНР, которые боялись оказаться в стороне при создании новой власовской организации. Более решающим был поколенческий и идеологический разрыв между эмигрантскими волнами. Хотя сам Кромиади был старым эмигрантом с монархическими наклонностями, его базой поддержки были власовцы в СБОНР, которые отказывались ассоциироваться с «белым» делом. Глубокие разногласия между волнами эмиграции грозили сорвать послевоенное власовство еще до его начала.

Разрыв между эмигрантами первой и второй волн продолжал мешать российским антикоммунистическим кругам. В апреле 1948 года, сумев преодолеть разногласия, провласовские эмигранты из обеих волн создали антикоммунистическую организацию под названием «Антибольшевистский центр освободительного движения народов России» (АЦОДНР). Однако громоздкая аббревиатура уже указывала на политические трудности, ожидавшие организацию. Кромиади покинул пост главного лидера, сменившись советом с ротационным председательством — вряд ли подходящий рецепт для решительных действий. Точно так же организация остановилась на невыразительной платформе. Помимо призывов готовиться к «решительному столкновению» с большевиками на поле боя, программа организации была ни к чему не обязывающей, избегая конституционных вопросов через принцип «непредрешенчества», который откладывал задачу определения политического облика посткоммунистической России на будущее. Симптомом этой неразберихи была двусмысленная позиция организации в отношении монархизма. Хотя «непредрешенчество» сигнализировало об отказе от открыто монархической политики, газета АЦОДНР тем не менее опубликовала заявление о поддержке от претендента на престол Владимира Кирилловича.

Несмотря на свою неопределенную форму и цель существования, АЦОДНР был своего рода достижением. Он объединил различные подгруппы бывших коллаборационистов в Германии под всеобще уважаемым знаменем Власова. Самое главное, американское военное правительство терпимо отнеслось к новой эмигрантской инициативе, разрешив АЦОДНР проводить собрания и выпускать публикации, игнорируя свое законное обязательство препятствовать политической деятельности в лагерях Ди-Пи. Послевоенное эмигрантское движение началось и вскоре привлекло внешние политические силы, как желанные, так и нежелательные.

Операция «Расти» (Operation Rusty) и эмигрантский шпионаж

Историки указывают на сильную преемственность через рубеж 1945 года в Европе. Как утверждает Марк Мазовер (Mark Mazower), не было «никакого нулевого года, никакого чистого разрыва между горячей и холодной войной». Приверженцам этой точки зрения достаточно взглянуть на послевоенную карьеру Рейнхарда Гелена (Reinhard Gehlen), который возглавлял отдел «Иностранные армии Востока» Генерального штаба сухопутных войск Германии — служба Вермахта, отвечавшее за сбор разведданных о Советском Союзе.

Умный и амбициозный Гелен предвидел поражение Гитлера и грядущую холодную войну еще в 1942 году и начал готовиться к ней. Уволенный Гитлером в последние недели войны за предоставление отчетов, признающих мощь Красной Армии, Гелен уехал из Берлина в Баварию, чтобы сдаться армии США, взяв с собой военные архивы, чтобы пробудить интерес своих пленителей. План сработал. После того как его привезли в Вашингтон для допроса, Гелен получил зеленый свет на возобновление работы своих разведывательных сетей военного времени, которые, по его утверждению, распространялись на восточноевропейские страны, которые составят советский блок, и даже на сам СССР. На ранних этапах оккупации, на фоне политики денацификации и опасений нацистского подпольного сопротивления, армия США финансировала возобновление работы нацистского разведывательного аппарата на Восточном фронте.

Организация Гелена не оправдала ожиданий своих спонсоров. Известная как Операция «Расти» (Operation Rusty) в период работы через американское военное ведомство, структура Гелена была сложной, с годовым бюджетом в 2,5 миллиона долларов в 1946 году — на тот момент гораздо большим, следует отметить, чем немецкий бюджет Центральной разведывательной группы (Central Intelligence Group), предшественницы ЦРУ (CIA). И все же «операция» никогда не была свободна от пристального внимания Вашингтона. Сотрудники ЦРУ в Германии были обеспокоены тем, что Организация Гелена злоупотребляла законами о денацификации — небезосновательное предположение, учитывая, что новая структура представляла собой практически «неповрежденное подразделение» Генерального штаба Вермахта. Что еще более важно для американцев, эффективность Организации Гелена как разведывательной операции была крайне сомнительной. Операция «Расти» вербовала агентов беспорядочно и без необходимых проверок безопасности, в результате чего возникла разведывательная организация с «плохой сплоченностью и смешанной лояльностью». Как выразился позже во внутренней оценке историк ЦРУ, «по всем западно-союзным зонам Германии мужчины и женщины открыто заявляли, что работают на американскую разведку» — даже в то время как Гелен скрывал информацию о своих агентах от своих кураторов из армии США. И хотя в то время это не было известно, высшие эшелоны Организации Гелена были инфильтрированы советской разведкой. В течение нескольких лет ЦРУ отказывалось брать под контроль Операцию «Расти», считая ее институциональной аномалией и шпионской авантюрой.

Одним из аспектов проблем Организации Гелена была вербовка восточноевропейских эмигрантов для шпионажа против их родных стран. В частности, Операция «Расти» активно вербовала разведывательные кадры среди русского населения в Западной Германии, используя свои связи военного времени с власовскими кругами. Гелен надеялся, что русские помогут выявить советских шпионов в Германии, а также предоставят информацию из-за «железного занавеса», предположительно через агентов «оставленных в тылу», которые находились на советской территории во время наступления Красной Армии. На первый взгляд, необработанные контрразведывательные отчеты, которые эмигранты готовили для Операции «Расти», кажутся подтверждающими предположения Гелена, поскольку они охватывали такие темы, как советские разведывательные службы в Восточной Германии и офицер советской контрразведки, действующий в зоне США.

Однако качество эмигрантской разведки было сомнительным. Так называемый отчет Критчфилда (Critchfield Report) ЦРУ, расследовавший Операцию «Расти», обнаружил, что Организация Гелена «обычно изымала 50–60%» комментариев в отчетах, поступавших от ее русских сетей, как «ненадежные». Скудные результаты русских сетей Гелена в разведывательном плане имели много общего с той эмигрантской средой, в которой они действовали. Среди русских общин в Западной Германии после войны шпионаж носил явно корыстный характер, так как разорившиеся эмигранты пытались выбиться в люди, продавая не имеющую ценности или полностью сфальсифицированную информацию о родине, которую они недавно (или не очень недавно) покинули. Официальный представитель ЦРУ назвал послевоенный Мюнхен «разведывательными джунглями», в которых «раздувание отчетов ради улучшения оплаты сигаретами, кофе и тому подобным было практически стандартной процедурой для эмигрантских практиков шпионской игры». Надежные источники разведданных было трудно найти в такой обстановке, и плохие методы вербовки в Организации Гелена только усугубляли проблему.

Участие Организации Гелена в делах эмиграции выходило за рамки разведки и затрагивало партийную политику. На бумаге деятельность Операции «Расти» ограничивалась сбором «позитивной разведки», проверкой на предмет угроз безопасности и защитой других операций. Однако эмигранты-получатели денег Гелена использовали финансирование в явно политических целях, в результате чего разведывательные сети вели двойную жизнь, выступая в качестве групп давления внутри русских антикоммунистических организаций в Баварии.

Размывание границ между разведкой и политикой имело двояко неблагоприятные последствия. В то время как политические соображения портили сбор разведданных, верно было и обратное: потоки тайных денег придавали эмигрантской среде непрозрачный и заговорщический характер. Разведывательные сети Операции «Расти» сыграли прямую, хотя, несомненно, и непреднамеренную роль в подрыве послевоенных усилий власовцев по объединению. Как обсуждалось выше, первоначальная попытка Кромиади создать новую власовскую организацию наткнулась на оппозицию со стороны членов власовского КОНР военного времени. Кромиади жаловался, что его оппонентов поддерживают «различные разведывательные организации», и документация КИК (CIC) показывает, что он был прав. В частности, оппоненты Кромиади принадлежали к двум разведывательным сетям Организации Гелена из числа эмигрантов — сетям, окружавшим Николая Александровича Барановского и генерал-лейтенанта Петра Владимировича Глазенапа (по-немецки, фон Глазенап (von Glasenapp)).

Эти два эмигрантских разведчика были жесткими конкурентами, даже несмотря на то, что оба преследовали цель расширения монархического влияния среди власовцев в лагерях для перемещенных лиц. Барановский, разведчик из белой эмиграции, тесно связанный с Высшим монархическим советом, был скрытным человеком, действовавшим за кулисами. В отличие от него, Глазенап, отпрыск аристократической семьи балтийских немцев, был одиозной фигурой в русских кругах. После службы командиром в Гражданской войне в России Глазенап переехал в Германию и стал натурализованным гражданином. Генерал утверждал, что владеет таинственным запасом серебра, Петербургской ссудной кассой, которая была вывезена из страны белым лидером П. Н. Врангелем, а затем передана Власову и, в конечном итоге, официальным лицам США. Возможно, опираясь на эти средства, Глазенап смог профинансировать новую ультраконсервативную политическую организацию, уже упомянутый САФ.

То, что организация Глазенапа по совместительству являлась разведывательной сетью, было секретом полишинеля среди эмигрантов. Хуже того, большое количество перемещенных лиц (DP, ди-пи) не доверяли белому офицеру, в котором видели стремящегося к власти автократа, намеренного захватить контроль над власовским проектом в Баварии.

Продвижение политической повестки непопулярного Глазенапа было одним из способов, которыми Операция «Расти» дестабилизировала эмигрантскую среду. Столь же разрушительной была путаница, порождаемая шпионскими сетями. Список русских шпионских сетей Гелена не совпадал с членством в политических организациях эмигрантов. В качестве примера: сеть Барановского включала фигуры из соперничающих политических организаций, таких как ВМС, СБОНР и НТС. Неудивительно, что наличие секретных сетей внутри антикоммунистических организаций запутывало линии лояльности среди эмигрантов. Поразительно, но руководящий совет АЦОДНР фактически состоял из трех отдельных «политических лагерей»: шпионских сетей Барановского и Глазенапа, а также собственного круга Кромиади. Каждая из них боролась за власть, действуя независимо и скрывая информацию друг от друга. В одном особенно вопиющем случае власовец В. В. Поздняков (V. V. Pozdniakov) использовал средства Гелена для ведения слежки за своим врагом в эмигрантском мире Б. А. Троицким-Яковлевым (B. A. Troitskii-Iakovlev). Очевидно, что переплетение политики и шпионских сетей усиливало как неразбериху, так и внутреннюю напряженность в зарождающихся власовских политических организациях.

Враждующие разведывательные группы вскоре привели к открытому расколу во власовском лагере. В сентябре 1948 года АЦОДНР исключил Глазенапа и нескольких его последователей из своих рядов, утверждая, что они виновны в «нарушении дисциплины и сотрудничестве с элементами, противоречащими высшим интересам освободительного движения». Вскоре после исключения Глазенапа власовцы прояснили, что означала эта расплывчатая формулировка, заявив, что генерал был подставным лицом для немецких интересов в эмиграции. Глазенап, как сообщил КИК (CIC) неопознанный член АЦОДНР, работал на Гестапо в Праге во время войны. В случае прихода к власти, предупреждал АЦОДНР, Глазенап предоставит будущему германскому правительству «контроль над антикоммунистическим движением русских эмигрантов».

Дискредитация Глазенапа показала, насколько токсичной стала внутренняя политика власовцев. В обвинении в том, что Глазенап был близок к немецким силовым структурам, была доля правды: его связь с организацией Гелена по-видимому шла через его зятя Рудольфа Мекера (Rudolph Maeker), который был штурмбаннфюрером (Sturmbannführer) (командиром штурмового подразделения) в СС Гиммлера. Однако нет четких доказательств того, что сам Глазенап был особенно близок к нацистам во время войны, не говоря уже о том, что он служил в Гестапо. Вместо этого власовцы использовали вопросы связей с Германией как удобный способ очернить политического соперника. Изгнание прогерманской фигуры, кроме того, служило способом для власовцев скрыть свое собственное коллаборационистское прошлое. Как сообщали информаторы КИК, завербованные среди власовцев, вышеупомянутое решение Кромиади отказаться от КОНР военного времени в пользу нового и более широкого политического фронта основывалось на осознании того, что старая организация «была основана при содействии немецкого нацистского правительства» и поэтому «могла рассматриваться на Западе неблагосклонно». Как и во многих эмигрантских конфликтах, падение Глазенапа сопровождалось переплетением споров о военном коллаборационизме с циничной силовой политикой.

Таким образом, Организация Гелена была вдвойне вредна для эмигрантов. Она инфильтрировала антикоммунистическую среду скрытными кланами, которые усиливали и без того значительное недоверие, царившее среди эмигрантов. В самом деле, Глазенап был исключен из Организации Гелена позже в 1948 году по просьбе американцев за предоставление «неточной информации» и нецелевое использование средств — возможно, эти обвинения были связаны с личными распрями, происходившими в русских сетях организации. В то же время Операция «Расти» поставила власовцев перед вопросом лояльности в военное время, обнажая трудности создания антикоммунистической организации на Западе в годы холодной войны, которая прямо и открыто опиралась на коллаборационистский пример.

Призрак предательства

Поношение Глазенапа было частью более широкой волны взаимных обвинений и клеветы, захлестнувшей власовскую среду. Если Глазенап, вероятно, был несправедливо обвинен в том, что он военный преступник, то он и сам прибегал к клевете, утверждая, что окружение Кромиади наводнено советскими агентами. Продолжая эту траекторию, за несколько месяцев до смерти Глазенапа в 1951 году, сам генерал подвергся нападкам со стороны собственной клики: в САФ возникла оппозиция, утверждавшая, что организация была захвачена «бывшими сотрудниками репрессивных институтов СССР».

Доносы были инструментом в руках амбициозных эмигрантских дельцов, подпитываемым в данном случае личной враждой между Кромиади и Глазенапом. Однако обвинения в наличии советских врагов в антикоммунистических кругах были не просто продуктом амбиций, эгоизма и перегретого воображения эмигрантов. Советские контрразведывательные операции против эмигрантских организаций, уже хорошо развитые в межвоенные годы, продолжались и во время Второй мировой войны. Как показывают рассекреченные документы, советские органы безопасности засылали шпионов через линию фронта для инфильтрации во власовское движение и немецкие разведывательные службы, работавшие против СССР. Например, оперативная группа «Активные» (“Aktivnye”) была заброшена в середине 1943 года с миссией «разложения» РОА и проведения неназванных «специальных мероприятий», направленных против самого Власова и его близкого соратника В. Ф. Малышкина. По всей вероятности, информаторы и агенты во власовских кругах, завербованные советской разведкой во время войны, послужили опорой для послевоенных операций против антикоммунистических сил, консолидировавшихся в Западной Германии.

Не подлежит сомнению то, что эмигранты в Германии оставались приоритетной целью для советских контрразведывательных усилий в послевоенные годы, несмотря на то, что это был период реорганизации и бюрократической борьбы в советской внешней разведке.

Более того, послевоенная оккупация Германии создала для советских спецслужб благоприятную среду для деятельности. Как было общеизвестно среди агентов западных разведок, советские военные миссии связи в Западной Германии, созданные в целях репатриации, широко занимались шпионажем. Действительно, миссии связи, которым был разрешен определенный доступ в лагеря для перемещенных лиц, обеспечивали прикрытие советским шпионам для вербовки русских и других советских эмигрантов в качестве разведывательных активов. Одним из таких новобранцев был Иван Коваль-Колос (Ivan Koval-Kolos), советский гражданин, арестованный КИК в 1946 году в связи с сообщениями о том, что он посещал советскую репатриационную миссию и распространял советскую пропаганду в лагерях перемещенных лиц. Дезертир из Красной Армии, воевавший в Вермахте и служивший в КОНР Власова, Колос стремился создать Власовский комитет под Аугсбургом в 1945 году с очевидной целью сбора информации о «людях ВЛАСОВА, сотрудниках СС, СД и Гестапо для советских офицеров по репатриации». Хотя Колос был не в состоянии нанести серьезный ущерб эмигрантам, опасения, что более глубоко законспирированные советские агенты скрываются в рядах власовцев, высказывались Кромиади и другими.

Русские в Западной Германии, включая таких власовцев, как Колос, представляли собой легкую мишень для традиционных стратегий разведывательной вербовки. В 1946 году немецкий офицер разведки предоставил КИК подробный отчет о методах вербовки, используемых советскими агентами. Самый простой подход к эмигрантам, пояснил он, заключался в том, чтобы предложить им деньги, которые «облегчили бы их довольно жалкое существование». При попытке завербовать более стойкий человеческий материал, такой как убежденные антикоммунисты, советы прибегали к более индивидуальным и подчас изощренным стратегиям, таким как «использование политических трений среди эмигрантов» и шантаж — как правило, угрозой донести на эмигрантов оккупационным властям о любых проступках, в которых они могли быть замешаны. Такие схемы основывались на использовании бесчисленных проблем, с которыми сталкивалось послевоенное эмигрантское население в Западной Германии: подчас неопределенный правовой статус, бедность, факты коллаборационизма, уязвимость перед требованиями о репатриации, частое участие в незаконной контрабанде и чернорыночных схемах, а также «атмосфера личной зависти, профессиональных сплетен и борьбы за физическое и политическое выживание», поразившая антикоммунистическую эмигрантскую среду (иллюстрацией чего служит Рисунок 2.1).

(На изображении карикатура: два боксирующих человека. Текст в бабблах:) Я — ВЛАСОВЕЦ! НЕТ! это я ВЛАСОВЕЦ!

Рисунок 2.1 «Я — власовец!» «Нет, я — власовец!» Карикатура 1950 года, появившаяся в эмигрантском журнале «Ди-Пи Сатирикон» (DP Satirikon), запечатлела горечь эмигрантской политики среди власовцев. Оба участника власовского движения военного времени, Юрий Александрович Письменный-Музыченко (Iurii Aleksandrovich Pismennyi Muzychenko) (слева) примкнул к монархистам, в то время как Борис Александрович Троицкий-Яковлев (Boris Aleksandrovich Troitskii Iakovlev) (справа) принял демократическую политическую программу. Стихотворение, приложенное к карикатуре, изображало этих людей как двух солдат полка, которые сражаются друг с другом вместо врага — характеристика, передававшая отвращение, с которым многие эмигранты взирали на хронические междоусобицы в своих рядах. Источник: Archiv der Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen.

Западные контрразведывательные службы находились в явно невыгодном положении, когда дело касалось работы среди эмигрантов. Всеобщий хаос в разоренной войной стране, нехватка русскоговорящих офицеров разведки и отсутствие насущного интереса ограничивали усилия КИК (а позже и ЦРУ) по противодействию советским попыткам проникновения в русские антикоммунистические организации в Германии.

Организация Гелена была гораздо больше вовлечена в эмигрантскую среду, это правда, но она мало преуспела в проведении «охоты на кротов» в своих рядах. Неудача организации Гелена и КИК в противодействии советскому проникновению стала очевидной в 1947 году, когда разразился скандал вокруг А. Ф. Чикалова-Алмазова (A. F. Chikalov-Almazov), эмигранта второй волны, возглавлявшего разведывательную сеть для Операции «Расти». Высокопоставленный чиновник госбезопасности в СССР до Второй мировой войны, Чикалов был взят в плен немцами в 1943 году и позже стал главой зарождающейся контрразведки при Власове. Будучи перемещенным лицом (DP) после войны, Чикалов продолжил свою карьеру предприимчивого шпиона, предлагая предоставить «превосходную информацию о советском вооружении и о новом мощном секретном оружии в руках Советов» любой разведслужбе, готовой за это платить. Вскоре Чикалов возглавил сеть Организации Гелена в Мюнхене, которая поставляла сведения о советских военных объектах в Восточной зоне и о предполагаемых советских шпионах в русской эмиграции. В ходе операции 1947 года под названием «Операция Хагберри» (Operation Hagberry) КИК арестовал Чикалова и его коллегу по «Расти» В. П. Тухольникова-Соколова (V. P. Tukhol’nikov-Sokolov) за шпионаж, осуществляемый «с миссией проникновения в американские разведывательные сети».

Случай Чикалова продемонстрировал трудность борьбы с советской разведкой в эмигрантской среде. По всем признакам «Операция Хагберри» была провалом. Американцы так и не собрали достаточно доказательств, чтобы предать этих лиц суду, и остается под вопросом, были ли они на самом деле «агентами советского проникновения или дезинформации», как гласила теория, или нет. Действительно, источники предполагают, что дело американской контрразведки могло возникнуть из-за подозрений эмигрантов в отношении Чикалова или даже из-за его вражды с другим весьма неоднозначным эмигрантским деятелем в Организации Гелена — Владимиром Васильевичем Поздняковым (Vladimir Vasil’evich Pozdniakov). Добавляя таинственности истории, Чикалов бесследно исчез из Западной Германии в 1949 году. Соперники Чикалова полагали, что он был отозван своими советскими хозяевами, но Б. И. Николаевский был убежден, что Чикалов был подлинным антикоммунистом, похищенным большевиками. Хотя окончательный вердикт относительно разведывательной карьеры Чикалова остается неясным, Николаевский, вероятно, был ближе к истине: рассекреченные советские документы показывают, что Чикалов был интернирован в репатриационный лагерь в СССР вскоре после своего исчезновения и затем приговорен к смертной казни как предатель Военной коллегией Верховного суда СССР.

Независимо от того, были ли Чикалов или люди из его окружения советскими шпионами, «Операция Хагберри» продемонстрировала проблемы, стоявшие перед Организацией Гелена и использованием ею эмигрантских сетей. Операция «Расти» связалась с никчемными разведчиками (или того хуже) и оказалась неспособной очистить собственные ряды без подталкивания со стороны КИК. Армейская контрразведка также вышла из этого эпизода не в лучшем свете. Неспособность КИК привлечь к ответственности Чикалова и Тухольникова наводила на мысль, что американцы неспособны отличить истинных антикоммунистов от эмигрантов, работающих на врага — факт, который не сулил ничего хорошего для эмигрантской политической сферы, формировавшейся в оккупированной Германии.

Пожалуй, самым разрушительным аспектом дела Чикалова было то, что оно говорило о русских эмигрантах-антикоммунистах в целом. Разведчик, назначенный самим Власовым, оказался предателем, что породило спекуляции о других врагах, таящихся незамеченными в эмигрантских политических организациях. В своем обзоре Организации Гелена за 1948 год офицер ЦРУ Джеймс К. Критчфилд (James C. Critchfield) предположил, что все власовские организации — включая АЦОДНР, САФ) и СБОНР  — были «довольно хорошо инфильтрированы советами». Для такого подозрения были основания. Власовские организации уделяли мало внимания процедурам внутренней проверки, причем СБОНР принимал в свои ряды «практически любого, кто заявлял об антисоветских симпатиях». Такая беспечность была продуктом идеологической близорукости эмигрантов, а также ожесточенной конкуренции между эмигрантскими группами, из-за которой было крайне важно любыми способами наращивать численность своей организации. Что еще хуже, эмигранты не желали в полной мере сотрудничать с западными контрразведывательными агентствами, которые могли бы провести успешную «охоту на кротов» в их рядах. Такое сопротивление отражало укоренившееся недоверие эмигрантов к западным людям, конечно, но также и их обостренную национальную гордость. Будучи самопровозглашенными борцами за освобождение России, они не могли позволить иностранцам выступать судьями в вопросах национальной лояльности и предательства в своих рядах. В этом смысле националистическая миссия эмигрантов, а также их глубоко укоренившаяся подозрительность к чужакам ослабляли их защиту против советской инфильтрации, причем место, которое должны были занимать контрразведывательные механизмы, занимал антикоммунистический пыл. Не встречая особого сопротивления, советские разведчики использовали значительные слабости эмигрантов с помощью хорошо отработанной тактики. Целью советских «активных мероприятий» против эмигрантских политических организаций было их «разложение» (razlozhenie), которое должно было быть достигнуто путем разжигания путаницы и недоверия внутри них. Обычной практикой было распространение фальшивок и поддельных документов в эмигрантской среде. В 1948 году в Мюнхене появилась листовка, якобы написанная рядовыми власовцами, в которой несколько членов АЦОДНР обвинялись в том, что они служили в нацистских органах безопасности и в настоящее время работают советскими шпионами. В этом конкретном случае стратегия разжигания вражды и неразберихи не сработала. Эмигранты распознали в листовке уловку, причем АЦОДНР пошел на то, что перепечатал таинственный документ с надписью «Пример советской провокации» поверх него. Однако эмигранты редко могли найти неоспоримые доказательства того, приложена ли скрытая рука советов к той или иной ситуации или нет, а это означало, что даже плохо замаскированные советские действия могли подпитывать затяжное чувство сомнения и подозрительности в эмигрантских рядах.

Еще более разрушительными для эмигрантов были агенты влияния или агенты-провокаторы, «кроты», задачей которых было создание споров, недоверия и распрей внутри антикоммунистических организаций. Хотя личность таких «кротов» обычно была неясна и часто остается таковой по сей день, не может быть никаких сомнений в их существовании в послевоенных власовских кругах. Вероятно, одним из таких агентов был Владимир Петрович Василаки (Vladimir Petrovich Vasilaki), украинец греческого происхождения, попавший в плен на Восточном фронте и затем вступивший в Комитет освобождения народов России Власова. Василаки вызвал подозрения в том, что был долгосрочным советским провокатором, после того как он репатриировался в СССР в 1955 году. В послевоенной антикоммунистической среде в Германии Василаки годами вел себя так, что это казалось рассчитанным на то, чтобы посеять путаницу и раздор среди эмигрантов, или выступал в качестве источника «дезинтеграции и разрушения», по одной из характеристик. В 1948 году он обвинил Бориса Яковлева-Троицкого (Boris Iakovlev-Troitskii) в том, что тот советский шпион — шаг, который, вероятно, представлял собой попытку скомпрометировать в лице Яковлева эмигранта, развившего обширные связи с американскими журналистами, учеными и другими антикоммунистами. Если цель была такова, то советы, возможно, добились определенного успеха. В 1950 году Яковлев ушел из руководства СБОНР после столкновения с другими лидерами организации — раскол, который мог быть углублен атмосферой подозрительности, окутывавшей антикоммунистических эмигрантов в Германии. Более того, Яковлев потерял доверие ЦРУ в течение 1950-х годов, скорее всего, в результате советских попыток его скомпрометировать.

Случай Яковлева показал почти полную свободу действий, которую эмигрантская политика давала советским стратегиям дезорганизации. В обстановке, где недоверие было всеобщим, практически любой эмигрант был подходящей мишенью для диффамации. Более того, сам факт того, что эмигранты рутинно обвиняли друг друга во всякого рода неблаговидных поступках и предательствах, создавал своего рода прикрытие для советских провокаций. Учитывая постоянную эмигрантскую междоусобицу, мог ли кто-то действительно быть уверен, что Василаки — или даже, если на то пошло, Яковлев — не был советским агентом? Советская сторона создала порочный круг всеобщей подозрительности и обвинений, который почти парализовал деятельность эмигрантов.

Одним из эмигрантов, которого многие подозревали в том, что он советский агент-дезорганизатор в русской антикоммунистической среде, был Евгений Николаевич Артцюк-Державин (Evgenii Nikolaevich Artsiuk-Derzhavin). У него была удивительная жизнь, даже по меркам русской эмиграции. Выходец из семьи первой волны, поселившейся в Париже, Артцюк в межвоенные годы работал танцором и художником по костюмам в балетной труппе. Во время немецкой оккупации Франции Артцюк вступил в пронацистскую коллаборационистскую группу, шпионил за эмигрантской общиной для Гестапо, служил переводчиком в Вермахте, побывал в оккупированной Западной России и к концу войны оказался во власовском лагере. Темные слухи сопровождали его повсюду: один из соратников-власовцев утверждал, что Артцюк исчез во время отступления немцев из России при подозрительных обстоятельствах.

Послевоенная деятельность Артюка (Artsiuk) была не менее туманной. В период сразу после капитуляции Германии он был замешан в преступной группировке, которая похищала пакеты помощи, предназначенные для перемещенных лиц (DPs), и перепродавала их на свободном рынке. Как только в Германии вновь возник политический мир эмиграции, он стал активным, хотя и крайне неоднозначным участником. В 1948 году Артюк (Artsiuk) основал Российское общенациональное народно-державное движение или РОНДД, крайне правую монархическую группу, отколовшуюся от АЦОДНР. Вскоре Глазенап и его САФ, также изгнанные из власовского центра, объединили силы с Артюком, чтобы сформировать небольшой, но жестко организованный радикально-правый фланг эмиграции.

Предприятие Артюка не было похоже ни на какое другое в русской антикоммунистической сфере. Как показало дело Глазенапа, русские эмигранты, сотрудничавшие с Германией, стремились всеми возможными способами скрыть свое военное прошлое, не в последнюю очередь подчеркивая свою верность демократии западного образца. Но не Артюк, который открыто поддержал неонацистские партии, появившиеся в Федеративной Республике. В то время как другие эмигранты стремились наладить связи с Соединенными Штатами, Артюк осуждал эту страну как «еврейско-капиталистическую систему» и отправил национальному съезду Республиканской партии 1952 года специальное англоязычное издание публикации РОНДД «Набат», утверждая, что Эйзенхауэр был инструментом Кремля. И в то время как другие эмигрантские организации видели необходимость работать в направлении той или иной формы взаимного сотрудничества, Артюк заявлял, что представляет единственную подлинную антисоветскую силу в эмиграции, и обличал практически всех изгнанников за ее пределами как предателей, евреев и масонов — людей, которых, как он однажды заявил, повесят в постсоветской России.

Западные спецслужбы подозревали, что Артюк ведет двойную игру. Как отмечали наблюдатели со всех сторон, его скандальные политические шаги в 1950-х годах соответствовали стратегии дискредитации русских эмигрантов и их американских и немецких покровителей. В 1952 году КИК провел расследование в отношении Артюка и его соратников, очевидно, по просьбе Федерального ведомства по охране конституции Германии (Bundesamt für Verfassungsschutz или BfV) и британской МИ-6 (MI6). Как это часто бывало, КИК не смог доказать связь Артюка с советскими спецслужбами, возможно, потому, что расследованию не удалось подобраться достаточно близко к окружению изолированного и подозрительного Артюка, чтобы «предоставить точную информацию».

Оглядываясь назад, кажется весьма вероятным, что Артюк действительно был кремлевским фашистом; эта интерпретация подтверждается тем фактом, что осужденный советский шпион идентифицировал его как коллегу-агента. Подозрительными были и последние годы жизни Артюка, которые, по некоторым сведениям, он провел, посещая Советский Союз, восхваляя коммунизм и с гордостью разъезжая на советском автомобиле по улицам Мюнхена.

На первый взгляд можно поставить под сомнение эффективность кампании дезорганизации, проводимой Артюком. Практически все эмигранты вне орбиты Артюка подозревали его в предательстве, а его тактика была, пожалуй, контрпродуктивной: в 1954 году Артюк и его соратник В. К. Кудинов-Мосичкин (V. K. Kudinov-Mosichkin), власовец второй волны, были осуждены немецким судом за разжигание расовых предрассудков и национальной розни после публикации антисемитского трактата. (В ходе процесса Артюк пытался вызвать в качестве свидетеля американского сенатора Джозефа Маккарти (Joseph McCarthy), чтобы защитить свою позицию, согласно которой еврейские банкиры создали большевизм). Казалось бы, Артюк спровоцировал слишком много скандалов и в процессе раскрыл себя.

Тем не менее, Артюк нанес ущерб русской эмиграции. В частности, его РОНДД оказался в центре скандала вокруг создания представительного органа для русских перемещенных лиц (DPs) в Германии. По сравнению с другими группами перемещенных лиц, русские медленно создавали центральный орган для представления своих интересов в западных зонах Германии — ситуация, отражавшая их крайний внутренний раскол. В начале 1947 года Международная организация по делам беженцев (IRO) признала Центральное представительство российской эмиграции (Tsentralnoe Predstaviteľstvo Rossiiskoi Emigratsii или ЦПРЭ в качестве органа, который будет представлять правовые и экономические интересы русских в зоне США, а также заниматься вопросом их возможного переселения.

Два года спустя, однако, РОНДД и САФ развернули тщательно продуманную и хорошо финансируемую кампанию по захвату большинства на съезде ЦПРЭ, якобы предлагая представителям эмиграции значительные денежные суммы, если они согласятся вступить в их список делегатов. Затем Артюк и его товарищи использовали контроль над ЦПРЭ для хищения средств и продажи изгнанникам фальшивых удостоверений личности по непомерным ценам. Тот факт, что признанное на международном уровне благотворительное агентство для русских изгнанников попало в руки фашиста и вероятного советского шпиона, был печальным комментарием к состоянию русской диаспоры — населения, для которого политические междоусобицы делали формулирование коллективных интересов практически невозможным.

Захват ЦПРЭ Артюком стал успехом в его программе по дезорганизации и дискредитации широкой русской диаспоры в Германии. Неофашистский контроль над официальным представительным органом компрометировал русских изгнанников в массе в глазах нерусских наблюдателей. По словам агента КИК, газета РОНДД «Набат», по-видимому, из-за контроля организации над ЦПРЭ, «считалась большинством людей официальным изданием всех русских эмигрантских организаций». Как следствие, отметил агент, эмигранты в целом представали ярыми антисемитами.

В 1949 году группа изгнанников при поддержке агента военной разведки США ответила на враждебный захват представительного органа созданием контр-организации под названием Национальное представительство российской эмиграции в Западной Германии или НАЦПРЭ. Однако само существование враждующих благотворительных организаций эмигрантов деморализовало изгнанников. И это вполне понятно, поскольку постоянным мотивом лагеря Артюка был скандал: свидетельством тому стала драка между Мосичкиным и лидером НАЦПРЭ после службы в православной церкви в Штутгарте, во время которой первый, по всей видимости, кричал: «Я убью тебя, коммунистический ублюдок». Очевидно, Артюку удалось разжечь вражду среди изгнанников.

Стратегия провокаций Артюка была направлена на гораздо более широкую цель, чем его многочисленные оппоненты-эмигранты. В начале 1950-х годов интеграция Западной Германии в альянс НАТО и ее планируемое перевооружение были центральными вопросами холодной войны. В этом отношении отношения Артюка с нераскаявшимися нацистами служили целям Москвы. Как уже упоминалось, Артюк неустанно стремился связать свое политическое дело с делом возрождающихся правых в Германии. Источники предполагают, что Артюк и РОНДД были довольно близки к двум неонацистским организациям: «Немецкому блоку» (Deutscher Block) Карла Мейснера (Karl Meissner) и Союзу немецкой молодежи (Bund deutscher Jugend). Подобные связи марали эмигрантов нацистским клеймом, одновременно способствуя советской пропаганде, изображавшей Западную Германию как страну нераскаявшихся фашистов.

Попытки Артюка очернить Западную Германию распространялись также на правительство и правящую партию Христианско-демократический союз. Как писали Кристофер Эндрю (Christopher Andrew) и Василий Митрохин (Vasilii Mitrokhin), целью советских спецслужб на протяжении всей холодной войны было «дискредитировать как можно больше западногерманских политиков как неонацистов и “реваншистов”». Вероятно, преследуя эту цель, Артюк упорно пытался наладить связи с ведомствами Федеративной Республики, включая Федеральное министерство общегерманских вопросов (Bundesministerium für gesamtdeutsche Fragen или BMG) — немецкое агентство, ответственное за ведение психологической войны против Восточной Германии. Эверт Фрайхерр фон Деллингсхаузен (Ewert Freiherr von Dellingshausen), чиновник министерства, курировавший связи с эмигрантами, вел переговоры с Артюком в 1952 году и даже писал, что надеется «представить» лидера РОНДД в Бонне в неопределенную дату. Возможно, получив предупреждения от других своих контактов среди эмигрантов, фон Деллингсхаузен охладел к этому сеющему раздоры изгнаннику.

Если Артюку и не удалось связать свою организацию с немецкими властными структурами, он создал впечатление, что ему это удалось. Например, в отчете западногерманского BfV за 1953 год о конференции ЦПРЭ высказывалось предположение, что организация Артюка получала финансирование не только от мелких фашистских партий, упомянутых выше, но и от целого ряда истеблишментных политических сил: влиятельной организации немецких изгнанников с Востока («Общегерманский блок / Союз изгнанных и лишенных прав» или Gesamtdeutscher Block/Bund der Heimatvertriebenen und Entrechteten), организации Гелена, Федерального министерства общегерманских вопросов (BMG) и министерства внутренних дел Западной Германии. Эти сведения кажутся сомнительными, и можно заподозрить, что они основывались на слухах, распространяемых Артюком и его окружением. Тем не менее, то, что информатор BfV передал такую информацию, показало, что Артюк, по крайней мере, создал иллюзию своей связи с западногерманским государством.

Возможность того, что РОНДД был связан с зарождающейся Федеративной Республикой, беспокоила и немецкую политическую элиту. В 1953 году депутат Бундестага от ХДС Герман А. Эпле (Hermann A. Eplée) написал в Федеральное министерство общегерманских вопросов, запрашивая информацию о том, какие русские группы поддерживает министерство, предупреждая при этом, что «ложный путь» в этом вопросе может иметь «непредвиденные последствия» (и упоминая РОНДД по имени). Зрелище русских фашистов, работающих бок о бок с немецкими элитами, было бы очевидным конфузом в период ранней холодной войны. Как следовало из письма Эпле, выходки РОНДД могли легко нанести ущерб репутации русских эмигрантских групп в целом, вбив клин между последними и их потенциальными немецкими или американскими спонсорами. Таким образом, несмотря на все свое шутовство и непопулярность, Артюк был ценным активом.

К началу 1950-х годов мечты о водружении монархических флагов на кремлевских стенах оказались тщетными. В то время как некоторые «белые» продолжали надеяться на шанс вернуться в строй, правое дело в целом раскололось на враждующие фракции. Несколько факторов объединились, чтобы сорвать политические амбиции эмигрантских правых, и в частности монархистов. «Белым» силам старшего поколения не удалось закрепить лидерство над власовцами второй волны — обстоятельство, которое зависело от различного поколенческого опыта этих групп. Деятельность организации Гелена внесла элемент хаоса в эту и без того сложную картину, поскольку разведывательные сети сталкивались за фасадом политических организаций эмигрантов. Проникновение советских разведывательных сетей усугубило и без того значительную разобщенность эмигрантской политической среды в Германии. Дело Чикалова дало понять всем заинтересованным сторонам, что среди антикоммунистов скрываются тайные враги, в то время как Артюк показал масштабный ущерб, который может нанести советский агент, даже такой, к которому все относились с глубоким недоверием. Правый путь рухнул — даже несмотря на то, что многие изгнанники первой волны и даже часть второй волны все еще выступали за восстановление российской монархии.

Отличительной чертой российской антикоммунистической политики в лагерях для перемещенных лиц (DP), а также основной причиной ее проблем была ее связь со шпионажем. Будучи диаспоральным сообществом, пытающимся влиять на родину, изгнанники оказались на пересечении интересов различных спецслужб, главным образом организации Гелена, КИК (CIC) и советской внешней разведки. Бедность, деморализация и неустроенность русских общин в Западной Германии способствовали тайным действиям этих различных шпионских агентств. Этому также способствовал сам антикоммунизм, который определял политическую повестку изгнанников, поскольку они видели вопросы шпионажа сквозь искажающие идеологические категории национальной верности и предательства. В сложившейся ситуации задачи разведки и политика часто были неразличимы: вспомним агентов Гелена, которые использовали свои средства для достижения политической власти, или советских агентов дезорганизации, внедрявшихся в антикоммунистические организации. Перекрестное опыление политики и шпионажа придавало политическому активизму эмигрантов его византийский и непредсказуемый характер, когда организации то объединялись, то распадались — на фоне личной вражды, клановых сражений и деморализации — в быстрой последовательности.

Ранние послевоенные приключения российских антикоммунистов продемонстрировали необходимость иностранного спонсорства их освободительного дела. Даже после того, как западные союзники прекратили обязательную репатриацию советских граждан и предложили фактическое разрешение на их политическую деятельность, у эмигрантов-антикоммунистов было ограниченное пространство для политических действий, и они оставались уязвимыми. Однако правительства, обладавшие властью и возможностью поддержать антикоммунистических изгнанников — правительства Соединенных Штатов и, в меньшей степени, Британии, — не решались на это и по большей части наблюдали со стороны до конца 1940-х годов. Побежденные немцы имели больше опыта работы с антикоммунистическими изгнанниками всех мастей, но едва ли были в состоянии играть более активную роль. Организация Гелена в некоторой степени восполнила разрыв между американской мощью и русскими, но ее вмешательство в дела эмиграции принесло новые проблемы. Как показали эпизоды с Глазенапом и Артюком, большинство русских изгнанников в Германии сопротивлялись тесному общению с оккупированными немцами, опасаясь привлечь внимание к своему собственному коллаборационистскому прошлому. Между тем, провалы в системе безопасности организации Гелена способствовали распространению парализующих подозрений в предательстве среди изгнанников.

Однако время было на стороне изгнанников. В то время как власовцы конфликтовали между собой, политики, журналисты и ученые в Соединенных Штатах начали обращать внимание на антикоммунистическое движение в Европе и за ее пределами. Мобилизация антикоммунизма по ту сторону Атлантики принесет новое политическое влияние в среду эмиграции в Германии, включая знакомые голоса из российского прошлого.

Глава 3 Социалисты и власовцы

Воспоминания о войне и непростая трансконтинентальная встреча

В 1949 году газета «Нью-Йорк Таймс» (The New York Times) сообщила о собрании русских эмигрантов, которое состоялось в еврейском общинном центре на Восемьдесят девятой улице. Газета описала это собрание как первую попытку создать «сплав всех антисоветских эмигрантов, стремящихся к свержению советского режима», и добавила, что подобные инициативы предпринимаются в Париже и Западной Германии. Хотя собрание в Нью-Йорке преподносилось как новое начинание, его лидеры были хорошо известны. Возглавлял мероприятие Александр Федорович Керенский, глава Временного правительства, свергнутого большевиками в Петрограде в 1917 году. Как и само нью-йоркское мероприятие, послание Керенского представляло собой смесь старых и новомодных идей. Как и следовало ожидать, он провозгласил, что русские стремятся вернуть конституционное правление и «жизнь свободного народа», которую Ленин украл у них в 1917 году. В то же время Керенский призывал эмигрантов «забыть прошлое и начать заново», преодолев былые конфликты, чтобы «строить в соответствии с желаниями и стремлениями нового поколения» в России.

Собрание в Нью-Йорке ознаменовало появление новой силы в мире послевоенного российского антикоммунизма в Европе: демократических социалистов первой волны, покинувших Россию во время и иногда после Гражданской войны (1918–22). Как обсуждалось в главе 1, изгнанные левые пережили тридцать лет часто повторяющихся бегств, вызванных европейскими политическими катастрофами: сначала русской революцией, а затем гитлеровским завоеванием континента. После десятилетий ограниченной политической значимости изгнание в США в период ранней холодной войны снова вывело Керенского и других деятелей российского революционного прошлого в центр внимания. Называя себя скорее умеренными социал-демократами, чем революционерами, люди, выступавшие в Нью-Йорке в 1949 году, стали «солдатами холодной войны» в своем новом месте изгнания.

Несмотря на пышность, собрание в Нью-Йорке выявило трудности, порожденные политическим возрождением российских социалистов в Америке времен холодной войны. Призыв Керенского «начать заново» намекал на глубокие разногласия между различными группами эмигрантов первой волны, которые восходили к 1917 году или ранее, но углубились за долгую историю междоусобиц в изгнании. Еще более глубокой проблемой, поднятой на встрече, был межпоколенческий характер начинания Керенского. Левые в Нью-Йорке направили свои усилия на завоевание расположения изгнанников второй волны в Германии, и в частности власовцев, которые тогда еще ассоциировались с консервативными «белыми». В сложном межпоколенческом ухаживании старые социалисты пытались переманить власовцев второй волны у монархистов и консерваторов, обладавших влиянием в первые послевоенные годы. В этой конкуренции между предполагаемыми идеологическими родителями у социалистов было преимущество: они пользовались доброй волей влиятельных кругов в Соединенных Штатах, антисоветского гиганта, чьей поддержки искали эмигрантские группы всех политических направлений.

Однако левые столкнулись со значительными трудностями в своем проекте времен холодной войны. Как и в случае с «белыми» эмигрантами, старые социалисты обнаружили, что оказывать влияние на вторую волну трудно. В отличие от пожилых социалистов, представители второй волны считались подлинными образцами сталинского общества и, следовательно, более значимыми для антикоммунистической борьбы. Как признал Керенский в статье в американской прессе, эмигранты первой волны обладали превосходящим «политическим опытом и организаторскими способностями», но «судьба страны» находилась в руках более молодой когорты эмигрантов. Что еще более важно, два поколения изгнанников имели разные взгляды на российскую историю, и эти расхождения были, пожалуй, даже более резкими, чем между «белыми» и власовцами, обсуждавшимися во второй главе. В частности, вопрос Второй мировой войны и российского коллаборационизма оказался неразрешимым для послевоенного российского проекта Керенского. В то время как социал-демократы отвергали сотрудничество с нацизмом в любой форме, власовцы яростно защищали свои действия в военное время. Как обнаружат Керенский и его спутники в американском изгнании, усилия по сближению двух когорт изгнанников в конечном итоге развели их в стороны, спровоцировав межпоколенческие споры о войне, революции и российской нации.

Поиск новых русских демократов

Освещение в «Нью-Йорк Таймс» сигнализировало о важнейшем политическом активе русских социалистов: их прочном положении в американском изгнании. В русской диаспоре путь социалистов первой волны к интеграции в американское общество был аномалией. Вообще говоря, многие русские в Соединенных Штатах, как и восточноевропейские меньшинства в целом, придерживались консервативной антикоммунистической идеологии. Многие русские первой волны в Америке скептически относились к тому, что они видели как дезорганизованный и неэффективный либеральный порядок, ставя под сомнение наличие у такого общества воли остановить коммунистическую экспансию. Часто политические активисты вслед за философами-изгнанниками развивали славянофильское противопоставление механистического и эгоистичного Запада предположительно более одухотворенным и общинным русским. В более непосредственном плане некоторые искали американских деятелей, которые могли бы укрепить решимость Соединенных Штатов: и сенатор Джозеф Маккарти (Joseph McCarthy), и генерал Дуглас Макартур (Douglas MacArthur) приобрели многочисленных поклонников среди правых русских американцев.

Левые воспринимали Соединенные Штаты гораздо более позитивно. Безусловно, многие изгнанники столкнулись с трудностями в Нью-Йорке, не находя «почти никакой работы или поддержки» за пределами своего тесного круга. Примером может служить Василий Федорович Бутенко, связанный с ответвлением партии социалистов-революционеров за рубежом, который жил в офисе эмигрантской политической организации в Нью-Йорке и жаловался в письмах на голод. В целом, однако, русские социалисты выделялись среди изгнанников своей способностью найти место в американском обществе. Неутомимый организатор Рафаил Абрамович наладил связи с антикоммунистическим американским профсоюзным движением, получая средства для Заграничной делегации меньшевиков через Профсоюзную конференцию по международным делам при Американской федерации труда (AFL). Между тем, изгнанники нашли общий язык с «либеральным антикоммунизмом» — демократическим и космополитическим направлением в американском антикоммунизме, мобилизовавшимся против политики умиротворения Советского Союза в эпоху Рузвельта. В частности, меньшевики нашли естественных союзников среди так называемых нью-йоркских интеллектуалов — разочаровавшихся «попутчиков», таких как Мелвин Ласки (Melvin Lasky) и Сидни Хук (Sidney Hook), с которыми их объединяла история борьбы против коммунизма с левых позиций. Между тем, близкий соратник Керенского Михаил Михайлович Карпович использовал свое положение на факультете Гарвардского университета (Harvard University) для расширения контактов эмиграции с растущим числом американских экспертов по России. Все эти межкультурные контакты представляли собой примечательное расширение влияния личностей, впавших в безвестность в годы изгнания.

Самым важным средством доступа эмиграции к американской жизни было перо. В частности, меньшевики Б. И. Николаевский и Д. Ю. Далин стали ведущими специалистами по Советскому Союзу в Соединенных Штатах, людьми, к которым эксперты по России и американские антикоммунистические активисты различных мастей обращались за знаниями о сталинском режиме и методах борьбы с ним. Особенно влиятельной стала их совместно написанная книга «Принудительный труд в Советской России» (Forced Labor in Soviet Russia) — первое подробное разоблачение сталинского ГУЛАГа на английском языке, которое всколыхнуло международное общественное мнение и вызвало словесные нападки советского представителя Александра Иануарьевича Вышинского с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН. Таким образом, социалисты первой волны действовали на политической сцене бок о бок с американскими журналистами, учеными и экспертами по внешней политике — и, как вскоре станет ясно, шпионами.

Так русские революционеры нашли неожиданную нишу в капиталистических Соединенных Штатах, где они сформировали прозападное и космополитическое направление в широкой русской диаспоре. Однако главным интересом старых социалистов — и, как ни парадоксально, самой основой их интеграции в американское общество — оставалась политическая ситуация в России. Продолжающаяся борьба эмигрантов против Сталина направила их внимание на вторую волну перемещенных лиц из России в Германии. Первые сведения о советских перемещенных лицах (DPs) поступили в Нью-Йорк через письма эмигрантов по ту сторону Атлантики, после того как русские, которым посчастливилось покинуть Европу до войны, восстановили контакт со своими друзьями, которым это не удалось. Наблюдая за трагедией войны издалека, русские изгнанники в Америке всех идеологических направлений включились в благотворительную работу для своих соотечественников в Европе, включая «невозвращенцев» второй волны, которым грозила репатриация в СССР. Эти усилия по спасению новых когорт изгнанников стали выражением, а также испытанием национального духа американской ветви «зарубежной России».

Старые революционеры в Америке быстро осознали политическую значимость эмиграции в Европе. В 1947 году Николаевский отправился в Европу, чтобы вернуть архивы, оставленные им при бегстве из Франции; эта поездка была организована Группой центральной разведки (Central Intelligence Group), непосредственным предшественником ЦРУ. Пользуясь этим покровительством, Николаевский посетил лагеря перемещенных лиц (DP) в Германии, где встретился с различными кругами эмигрантов-антикоммунистов, организующихся там. Во время своих поездок Николаевский составил высокое мнение о власовцах второй волны, которые составляли большинство антикоммунистических активистов в Европе. Перемещенные лица в Европе были многообещающим «подкреплением» для дела антикоммунизма, рассуждал он, поскольку они обладали не только опытом жизни при сталинизме из первых рук…

программу — по сути, подстраховываясь, пока конкретные выгоды от объединения с Лигой оставались неясными. 36

Они ждали напрасно. Социалистам так и не удалось создать динамичную антикоммунистическую организацию, не говоря уже о привлечении в Лигу значительного числа представителей второй волны. Отчасти их политическая тактика была ошибочной: Николаевский решил не принимать новых членов в ЛБНС, пока шли переговоры со СБОНР, и это решение привело к тому, что Лига не смогла закрепиться среди перемещенных лиц в Европе.37 Более того, социалисты не были так тесно связаны с американской властью, как казалось. Хотя Николаевский, Далин (Dalin) и Абрамович (Abramovich) были публичными авторитетами по вопросам большевизма в Соединенных Штатах, им не хватало серьезного влияния в разведывательном истеблишменте — той части правительства США, которая действительно имела значение для политики эмиграции в Европе.38 Короче говоря, денежные потоки из спецслужб — которые всегда составляли «скрытый сценарий» в эмигрантской политике — во многом объясняют, почему альянс между старыми социалистами и власовцами так и не материализовался в полной мере.39

Если отсутствие поддержки ЦРУ нанесло ущерб социалистическо-власовскому флирту, то вопрос исторической памяти был более фундаментальным препятствием. В частности, вопрос о военном коллаборационизме вызвал жаркую полемику в эмигрантских журналах и письмах на нескольких континентах. Это вряд ли должно удивлять, учитывая различный опыт и идеологические установки левых и власовцев. Как описано в главе 1, русские левые, сумевшие добраться до Соединенных Штатов в конце 1930-х годов, поддержали союз со Сталиным (Stalin) против Гитлера (Hitler), пусть иногда и делали это, стиснув зубы. В отличие от них, власовцы взяли в руки оружие на стороне немцев. Обе стороны защищали свои прошлые позиции как отвечавшие национальным интересам России. Соответственно, обе стороны столкнулись с дилеммой: как создать единый антикоммунистический фронт с партнерами, чье представление о национальной истории кардинально отличалось от их собственного.

Николаевский возглавил попытку примирения. Согласно одному информатору Корпуса контрразведки из числа эмигрантов, Николаевский (Nikolaevskii) прибыл в лагеря для перемещенных лиц в 1947 году, полагая, что многие власовцы во время войны стали «истинными нацистами в душе», но уехал с убеждением, что многие из них на самом деле были зарождающимися демократами. 40 После своего возвращения в Соединенные Штаты Николаевский (Nikolaevskii) взялся за изложение истории власовцев таким образом, чтобы создать основу для политического сотрудничества в годы холодной войны. Николаевский (Nikolaevskii) утверждал, что власовское движение было продуктом широко распространенного «пораженчества» (porazhenchestvo) в Советском Союзе военного времени, когда советские солдаты и граждане поддерживали относительно неизвестную вторгшуюся державу вместо того, чтобы сражаться за ненавистную им власть. Что особенно важно, «пораженчество» помещало истоки власовщины в антисталинские настроения советских масс. Во временном плане оно проводило четкую линию между преступлениями Сталина (Stalin) 1930-х годов, предполагаемым отказом солдат сражаться в 1941 году и последующим взятием в руки оружия на стороне немецкого захватчика. В этом смысле пораженчество было концептуальной альтернативой «коллаборационизму», который в послевоенном мире нес в себе оттенок предательства и авантюризма.41

Разработанная Николаевским концепция пораженчества открыла путь для более спорного утверждения. В отличие от всех других коллаборационистских групп во Второй мировой войне, утверждал Николаевский (Nikolaevskii), власовское Русское освободительное движение «с самого начала» было «попыткой создать антибольшевистское движение на основе демократической программы».42 С этой точки зрения немцы саботировали власовское движение именно потому, что оно задействовало «массовую и стихийную тягу к демократии» в «народных массах» России. 43 Статьи Николаевского представляли собой попытку реабилитировать власовцев — в широкой западной общественной сфере, в эмиграции и среди своих ближайших соратников — путем подтверждения их демократических качеств.

Николаевский так и не закончил запланированную серию статей о Власове, возможно, в результате негативной реакции со стороны своих товарищей-социалистов (которая будет обсуждаться далее). Но его концептуализация власовщины стала влиятельной как среди эмигрантов, так и среди американских воинов холодной войны. Действительно, когда власовцы взялись рассказывать свою собственную историю, они придерживались тем исторического повествования Николаевского: пораженчества, демократических идей и массовой привлекательности власовщины.

Центральным в собственном историческом повествовании власовцев было утверждение, что переход на сторону Гитлера против Сталина был чисто тактическим ходом. Как объяснялось в статье 1947 года в издании СБОНР «Борьба», Сталин всегда был врагом номер один, а борьба на стороне немцев была «единственной существующей возможностью организовать вооруженную борьбу против сталинской клики».44 Чтобы обосновать этот аргумент, власовцы изображали сотрудничество с врагом как реакцию на преступления Сталина 1930-х годов — при этом, следует отметить, оставляя практически без обсуждения преступления гитлеровской Германии во время войны. Как утверждала жена одного из командующих КОНР: «Другого выбора не было… Подумайте о миллионах смертей, которые причинили советы [sic] в 1930-х годах».45 Сосредоточение внимания на 1930-х годах вместо войны позволило власовцам изобразить свое движение как внутреннее движение сопротивления сталинизму, а не как коллаборационистский проект. Как следствие этой позиции, власовцы связали свое движение с предшествующими проявлениями оппозиции советскому государству, утверждая, что их соратники, насильственно репатриированные западными армиями после войны, принадлежали к той же череде жертв советской власти, в которую входили повстанцы, убитые на «полях Гражданской войны, [в] фортах Кронштадта и лесах Тамбова», и в «подвалах ЧК».46

В отличие от этих других антикоммунистических повстанцев, власовцы, конечно, сражались на стороне жестокого захватчика. Тем более важным был другой аспект версии войны СБОНР: утверждение, что власовское движение, служа гитлеровскому государству, на самом деле боролось против него. В этой интерпретации прошлого Власов (Vlasov) согласился на «временный и тактический» союз с Германией во имя интересов России, но был обманут нацистским режимом, стремившимся проводить антирусскую политику.47 Столкнувшись с этим предполагаемым предательством, Власов (Vlasov) и его командиры вели закулисную борьбу против нацистов ради защиты русского народа; примером служили его усилия по вмешательству в судьбу подвергавшихся жестокому обращению восточных рабочих в Рейхе. Власов (Vlasov), таким образом, отстаивал интересы России как против Сталина, так и против Гитлера. Как утверждали его послевоенные последователи, генерал заплатил цену за эту независимую линию, особенно когда в 1943 году он был фактически помещен под домашний арест после организованной вермахтом поездки по оккупированным советским регионам, вызвавшей гнев Гитлера. 48

Основание Комитета освобождения народов России (КОНР) в 1944 году при поддержке нацистского полицейского лидера Гиммлера (Himmler), казалось, противоречило этой послевоенной интерпретации прошлого. Если нацисты обманули Власова (Vlasov), почему русский генерал продолжил и даже углубил свой коллаборационистский курс? На самом деле, настаивали публицисты СБОНР, КОНР как раз доказывал мудрость военной программы Власова (Vlasov). Новый освободительный комитет, как утверждали власовцы, никогда не был простым созданием нацистов, о чем свидетельствует заявление в Пражском манифесте, программном документе КОНР, составленном в 1944 году: КОНР будет приветствовать немецкую поддержку только «на условиях, не затрагивающихчесть и независимость наших народов».49 По сути, Власов оставался независимым лидером, который «не боялся Гитлера» (Hitler), как выразился один перемещенный человек, и это находило выражение, как ни парадоксально, как в ранних неудачах генерала в получении немецкой поддержки, так и в его более позднем успехе именно в этом деле. 50

Суть аргументов СБОНР — о том, что Власов и его войска пошли на сотрудничество по благородным мотивам, а также вели борьбу против Германии во всем, кроме названия, — заключалась в том, что движение генерала было (и, по умолчанию, оставалось) демократическим и, по крайней мере потенциально, популярным среди советских русских. Чтобы подкрепить это политическое послание, СБОНР принял новую интерпретацию Пражского манифеста. Вместо того чтобы изображать его «непредрешенческим» документом, как это было, когда они принадлежали к консервативному АЦОДНР, власовцы теперь видели в манифесте глубоко демократический акт, подчеркивая его призыв «вернуть народам России права, завоеванные в народной революции 1917 года».51 СБОНР утверждал, что демократическая сущность власовщины снискала ей симпатии русского народа, вызвав массовый энтузиазм не только в лагерях для военнопленных — якобы даже в конце войны, когда ассоциация с немецкой военной машиной была опасна, — но и среди широких слоев населения на оккупированной русской территории.52 С этой точки зрения власовщина была не чем иным, как воплощением воли русского народа. Здесь власовский проект памяти расходился с рамками Николаевского (Nikolaevskii). Меньшевик сдерживал свою похвалу Власову (Vlasov) замечанием, что сотрудничать с Гитлером было «изначально ошибочно».53 В отличие от него, пропагандисты СБОНР не допускали никакой критики своей позиции военного времени, принимая как символ веры то, что сотрудничество было необходимым и даже благородным.

Нет сомнений в том, что новая линия в отношении Власова (Vlasov) включала в себя историческую фальсификацию. Изображение его и его людей как единообразно антисоветских по идеологии, антигитлеровских на словах и на деле, и пользующихся демократической поддержкой, могло поддерживаться только в том случае, если неудобные факты замалчивались. Действительно, переписка между эмигрантами показывает, что власовцы активно формировали исторические повествования в соответствии с послевоенными политическими требованиями. В 1948 году власовец Игорь Андреевич Ефимов (Igor’ Andreevich Efimov) написал лидеру СБОНР Ф. М. Легостаеву (F. M. Legostaev) письмо с резкой критикой «Борьбы». В воспоминаниях о власовском движении, жаловался он, «упоминается слишком много немецких имен», а численность отряда указана всего в пятьдесят пять человек. «Нужна цензура», — заключил Ефимов.54 История власовцев конструировалась так, чтобы понравиться критически важным аудиториям, прежде всего американским политическим стратегам — и глава 4 покажет, что эта цель была достигнута. По меркам эмигрантских историй, пересказ войны власовцами был удачным.

Повествование распадается

Представление власовцами своего прошлого и отчет Николаевского об этом движении, который подкреплял и продвигал его, вызвали широкую дискуссию об исторических воспоминаниях по обе стороны планируемого социалистическо-власовского альянса. В частности, видные союзники Николаевского из числа меньшевиков отвергли ключевые части провласовского повествования.

Самая резкая критика попытки Николаевского реабилитировать власовцев исходила от меньшевика Григория Яковлевича Аронсона. В статье под названием «Что нужно знать о власовском движении» Аронсон (Aronson) поставил под сомнение вопрос о том, были ли демократические заявления власовцев во время войны искренними или же они были попыткой задобрить западные державы перед лицом неизбежного поражения Германии. По поводу Пражского манифеста Аронсон спрашивал: «Какая иная программа, кроме демократической, была вообразима в ноябре 1944 года, даже для оглушенных и безнадежных партнеров Гитлера?» Наиболее спорным было предположение Аронсона, что члены власовского движения испытывали симпатию к нацизму. Цитируя фашистские и антисемитские высказывания, приписываемые Власову (Vlasov) в русскоязычных изданиях военного времени, он задавался вопросом: «В какой мере в 1943–1944 годах власовское движение использовалось немцами для уничтожения евреев и подавления движения сопротивления в Европе».55

Другие меньшевики и лидеры нью-йоркской Лиги воздержались от обвинений в адрес военного послужного списка власовцев. Несомненно, они понимали, что подобные действия похоронят всякую надежду на совместные действия с новой эмиграцией — и, как следствие, остановят их собственные политические планы в холодной войне. Однако меньшевик Борис Львович Двинов предложил иную линию атаки на власовцев, которая оказалась еще более сокрушительной, чем критика Аронсона (Aronson). Избегая инсинуаций и необоснованных обвинений, Двинов задался целью доказать свои утверждения путем публикации и комментирования ряда вновь ставших доступными немецких документов, касающихся русских коллаборационистов.

В безжалостной картине, нарисованной Двиновым, власовщина была немецким делом от начала до конца, «пропагандистским трюком», разработанным Геббельсом для продвижения нацистских целей на Востоке.56 Вместо того чтобы быть наивным советским «пораженцем», подчеркивал Двинов (Dvinov), Власов (Vlasov) знал, на какой режим он добровольно согласился работать: к моменту пленения Власова в середине 1942 года не было секретом, что Гитлер (Hitler) проводит «организованное и беспощадное уничтожение» русского народа.57 То, что русские коллаборационисты окажутся «бессильными пешками» немцев и будут вынуждены исполнять их волю, было неизбежно.58 В этом контексте, даже если Власов (Vlasov) и другие захваченные в плен командиры преследовали независимую, а временами даже антинацистскую повестку, их следовало винить за то, что они предприняли «безответственную и неумную авантюру».59 Более того, предполагал Двинов (Dvinov), Власов (Vlasov) и его командиры были как минимум косвенно причастны к нацистским преступлениям, поскольку они создавали пропаганду, сознательно вводившую в заблуждение их соотечественников в Германии и на оккупированных советских землях относительно природы гитлеровского режима.

Анти-власовская линия Двинова (Dvinov) поставила социалистов перед политической дилеммой. Практически все активные члены Лиги, включая самого Двинова (Dvinov), считали, что задача борьбы со Сталиным (Stalin) требует сотрудничества по крайней мере с некоторыми представителями второй волны, связанными с власовским движением военного времени. Но какие власовцы были незапятнанными и, следовательно, политически приемлемыми? Двинов (Dvinov) и Абрамович (Abramovich) призвали власовцев признать свои ошибки, предположив, что публичное покаяние послужит своего рода лакмусовой бумажкой на их «демократическую настроенность».60 Однако от твердо нераскаявшихся власовцев ничего подобного не последовало. Соответственно, Николаевский столкнулся с нелегкой задачей найти оправдание для союза со СБОНР, которое удовлетворило бы его скептически настроенных товарищей в Нью-Йорке, не отталкивая при этом их предполагаемых союзников в лагерях для перемещенных лиц в Европе.

Решение этой проблемы балансировки, казалось, наметилось с разработкой проекта тезисов по власовскому вопросу Заграничной делегацией РСДРП в начале 1949 года. Документ сделал значительную уступку Аронсону, Двинову и Абрамовичу, осудив военные действия Власова. Какой бы благородной ни была цель Власова (Vlasov) создать независимую и демократическую Россию, сотрудничество было «глубоко ошибочным», поскольку власовцы были «обречены с самого начала не только на неудачу, но и на постоянные компромиссы со своей совестью».61 В то же время тезисы не выносили суждения о массе бывших коллаборационистов так же, как о Власове (Vlasov) и других коллаборационистских командирах Красной Армии. Напротив, они критиковали Двинова за неспособность учесть «трагическую ситуацию», которая привела советских людей к пораженчеству во время войны. Ставшие жертвами Сталина, «отрезанные от любого контакта с внешним миром в течение полувека» и «систематически отравляемые лживой советской пропагандой», бывшие советские граждане не могли быть обвинены в том, что они цеплялись за «пагубную иллюзию», будто можно встать на сторону Гитлера против Сталина.62 И если нужно было оценивать военные действия власовцев с эмпатией, то же самое применимо и к настоящему времени. Неявно отвергая призывы нескольких меньшевиков к бывшим коллаборационистам публично дистанцироваться от власовского эпизода, тезисы утверждали, что отказ власовцев критиковать свои действия в годы войны отвечал «психологически понятной потребности».63 Короче говоря, власовское движение было трагической ошибкой (или того хуже), но его выжившие участники не скомпрометировали себя связью с ним — и, следовательно, от них не следует ожидать переосмысления своего военного выбора.

Как следовало из их сложной логики, тезисы были труднодостижимым компромиссом. И хотя они открыли путь к формальному созданию нью-йоркской Лиги, они лишь затушевали глубокий раскол по власовскому вопросу, возникший в сплоченной группе русских социал-демократов в Нью-Йорке.64 Очевидно, на карту были поставлены коренные вопросы. Учитывая тот факт, что все старые социалисты во время Второй мировой войны стояли на «оборонческих» позициях в пользу победы СССР, готовность и даже рвение Николаевского (Nikolaevskii), Керенского (Kerenskii) и других вступить в союз с бывшими коллаборационистами казались чистым оппортунизмом или даже идеологическим предательством. 65 Характеризуя взгляды своих товарищей, Двинов (Dvinov) иронизировал, что в Лиге воцарилась «власовщина» — эпоха Власова, возможно, сопоставимая с гиперпатриотической «ждановщиной», развернувшейся тогда в Советском Союзе. 66 Обвинение в том, что Николаевский (Nikolaevskii) и его последователи безоговорочно приняли Власова, было несправедливым, но верно было то, что их нежелание вступать в конфронтацию с власовцами по поводу коллаборационизма имело политический и прагматический аспект. Требовать от власовцев покаяния было неразумно и контрпродуктивно, считал Николаевский (Nikolaevskii), ибо такое вынужденное покаяние оттолкнуло бы всю русскую эмиграцию второй волны от демократии — и тем самым обрекло бы русскую эмиграцию на политическую невостребованность в холодной войне.

Дилемма, стоявшая перед всеми социалистами, заключалась в том, как сбалансировать демократические принципы — которые, по их мнению, были несовместимы с принятием сотрудничества с гитлеризмом в любой форме — с требованиями борьбы против Сталина. Это было специфическое проявление проблемы, которая широко обсуждалась в мысли и культуре на Западе в годы холодной войны, и особенно в левой среде: какие средства оправданы в борьбе с коммунизмом?67 Для меньшевиков, долгое время живших в замкнутом мире, где идеи имели первостепенное значение, эта проблема была особенно мучительной.

Назад в 1917-й

Дискуссия о власовщине в русском Нью-Йорке оказала разрушительное воздействие на трансатлантический альянс, который стремились создать Николаевский (Nikolaevskii) и другие. Как показали внутренние дискуссии социалистов, у левых и власовцев были принципиально разные взгляды на допустимость военного сотрудничества, которые основывались на разных оценках гитлеровского режима. Меньшевики считали нацизм абсолютным злом и в споре со своими потенциальными партнерами в Европе часто ссылались на Холокост. Напротив, власовцы утверждали, что Гитлер во время войны был меньшим из двух зол — и, судя по всему, с большим отрывом. Действительно, некоторые послевоенные работы власовцев ставят под сомнение, осознавали ли они вообще чудовищность нацистского насилия. Примером может служить прокламация СБОНР, которая критикует нацизм не за его преступления, а за его «ошибки»: «непонимание» Гитлером антикоммунизма русского народа, утверждалось в ней, позволило Сталину сплотить русских вокруг советского режима и выиграть войну.68 Для социалистов подобные высказывания были морально предосудительны. Как писал Абрамович в своем опубликованном «ответе власовцу», «в самое трудное для всех нас время мы оставались, по крайней мере морально, по разные стороны фронта».69

Возмущение социалистов оправданием коллаборационизма было связано с определенным снисхождением к власовцам. По сути, пожилые левые претендовали на статус истинных русских демократов в эмиграции, чья задача — направлять мышление второй волны. Действительно, даже Николаевский (Nikolaevskii) смотрел на власовцев патерналистски, поскольку его концепция «пораженчества» основывалась на позиции, согласно которой коллаборационисты, будучи подданными Сталина (Stalin), не знали ничего лучшего, кроме как встать на сторону Германии. В своем крайнем проявлении такая позиция в принципе освобождала власовцев от моральной ответственности за их военные действия. В письме Гуль ответил на утверждения о том, что неназванный представитель второй волны сотрудничал с немцами, мыслью, что «даже если нечто подобное и случилось», его можно простить. Новые эмигранты «имели право на большую скидку» в таких вопросах, пояснял Гуль.70

Власовцы ответили на критику своих предполагаемых партнеров по ту сторону Атлантики, перейдя в наступление сами. Они сделали это, атаковав политическое прошлое социалистов. Здесь следует напомнить, что, подобно послевоенным власовцам, меньшевики прошли путь самотрансформации, чтобы прийти к своему нынешнему политическому облику. Если первые теперь преуменьшали факт своего военного сотрудничества с нацистской Германией, то вторые отошли от веры в марксистскую революцию — которая, как отмечалось в главе 1, всегда вносила определенную долю двусмысленности в меньшевистские оценки большевизма, — чтобы стать левыми американскими антикоммунистами. Вскоре возникла дискурсивная стратегия. Если социалисты критиковали власовцев за их военное прошлое, те могли отплатить тем же, привлекая внимание к прошлому своих предполагаемых партнеров в Русской революции — что было немаловажно, учитывая, что социалисты жили в Соединенных Штатах, охваченных маккартизмом.

Власовцам не пришлось изобретать тактику использования воспоминаний о Русской революции как оружия. Правые эмигрантские группы использовали любую возможность, чтобы очернить социалистов марксистским клеймом. АЦОДНР, превратившийся к тому времени в остаток консерваторов, изображал Николаевского (Nikolaevskii) и Далина (Dalin) как представителей «Политбюро» в Нью-Йорке, которые стремятся совершить в России еще одну насильственную марксистскую революцию. 71 Более удивительной, возможно, была готовность власовцев критиковать своих предполагаемых партнеров по ту сторону Атлантики. В октябре 1949 года в австрийском издании СБОНР «За Родину» (Za Rodinu) появилась явно враждебная статья. Основываясь, по всей видимости, на слухах, материал сообщал о собрании Лиги в Нью-Йорке, на котором меньшевик Соломон Меерович Шварц (Solomon Meerovich Schwartz) якобы потребовал «проверять каждого, кто хочет вступить в Лигу, не является ли он „власовцем“, уничтожавшим (!) евреев [sic]».72 Редакция «За Родину» прокомментировала, что речь Шварца (Schwartz) наводит на «неизбежные параллели» с коммунизмом, при этом Шварц (Schwartz) и его союзники «поливают грязью» бойцов власовской Русской освободительной армии точно так же, как Кремль эксплуатирует русский народ. Если сравнение пожилых социалистов со сталинским режимом было абсурдным, оно представляло собой четкую риторическую стратегию. Активисты Лиги не имели права судить коллаборационистов, если у них самих были «тоталитарные» наклонности. В этом смысле трансконтинентальный альянс во главе с Николаевским (Nikolaevskii) столкнулся с динамикой, в которой обе стороны обвиняли друг друга в прошлых антидемократических грехах, будь то марксистского или фашистского толка.

Если прошлое в революционном марксизме и коллаборационизм разводили две стороны, то социалисты и власовцы, казалось бы, могли найти общую почву в другом историческом ориентире: Февральской революции. Как отмечалось выше, активисты нью-йоркской Лиги превозносили наследие демократической революции как противопоставление коммунизму, и власовский КОНР делал то же самое. И поскольку она представляла собой краткий момент демократического подъема в России, Февральская революция была подходящим основополагающим мифом для любой русской организации, ведущей холодную войну на стороне Запада.

Однако, как это часто случалось в эмигрантской среде, привлечение исторических воспоминаний порождало новые споры. Февральская революция оказалась трудным историческим маркером для Лиги, так как некоторые власовцы указывали на то, что именно она проложила путь к захвату власти большевиками в октябре. Поскольку многие активисты Лиги были важными деятелями в тот краткий период между февралем и октябрем, они были уязвимы для обвинений в том, что они «ответственны за подготовку большевистской революции», как утверждал консервативный АЦОДНР.73

Еще более вредной была видная роль в Лиге Керенского (Kerenskii), который, справедливо или нет, стал символом краха неболшевистской России (см. Рисунок 3.1). Он долгое время был объектом ненависти (bête noire) для «белых» эмигрантов, о чем свидетельствует готовность АЦОДНР повторять утку о том, что премьер-министр бежал из Зимнего дворца в 1917 году в женском платье.74 По мере того как их отношения с социалистами портились, власовцы также обратились к критическому разбору 1917 года. Газета СБОНР «Борьба» опубликовала статью с резкой критикой Керенского (Kerenskii) за его политические неудачи, дойдя до того, что назвала его «предателем» за его роль в деле Корнилова (Kornilov) — неудавшемся контрреволюционном перевороте, подготовившем почву для захвата власти Лениным (Lenin). Статья вызвала раздраженный ответ Абрамовича (Abramovich), который обвинил газету СБОНР в скатывании к «историческим апологиям реставраторства и реакции».75

Несмотря на гневную отповедь Абрамовича (Abramovich), члены Лиги прекрасно осознавали наличие у них «проблемы Керенского». Лига нуждалась в Керенском (Kerenskii), чья репутация в правительственных кругах США, подкрепленная его личным обаянием, придавала их эмигрантской организации видимость политической легитимности.76 Однако использование авторитета Керенского давалось ценой потери позиций Лиги в эмиграции. Как заметил Василий Федорович Бутенко (Vasilii Federovich Butenko) в апреле 1949 года, Лига теряла авторитет среди эмигрантов из-за «отталкивания» (ottalkyvanie), которое многие испытывали к бывшему российскому премьеру.77 Ситуацию осложняло то, что у Керенского (Kerenskii) были натянутые отношения с Николаевским и Абрамовичем — оба они, стоит упомянуть, в 1917 году были меньшевиками-интернационалистами, критиковавшими Временное правительство.78 В любом случае Керенский (Kerenskii) не казался особо преданным Лиге, по-видимому, рассматривая ее только как путь к собственной исторической реабилитации.79 Короче говоря, Керенский (Kerenskii) привлекал нежелательное внимание эмиграции обратно к 1917 году, осложняя при этом внутреннюю работу Лиги.

Рисунок 3.1 Историческая неразбериха эмигрантов наглядно представлена на памятном мероприятии на русском кладбище в Берлине, 1952 год. Александр Федорович Керенский находится в центре, по правую руку от него — ветеран Белой армии Николай Потапович Золотаренко, а позади и слева от него — Владимир Дмитриевич Поремский из Народно-трудового союза. Слева от Поремского (Poremskii) — власовец Георгий Ильич Антонов и недавний невозвращенец Ф. А. Арнольд (F. A. Arnol’d). Керенский (Kerenskii) плохо вписывается в мероприятие, проводимое у памятника, посвященного павшим воинам Белых армий. «Белые», а зачастую и власовцы, были враждебны к Керенскому (Kerenskii) и его Временному правительству 1917 года, обвиняя их в подготовке почвы для Октябрьской революции. Источник: Archiv der Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen

Еще более тревожным фактором в их полемике для трансконтинентального альянса был антисемитизм. Как все могли видеть, спор в среде левых в Нью-Йорке по поводу Власова (Vlasov), казалось, соответствовал религиозному или расовому образцу: неевреи Николаевский и Керенский занимали более позитивную позицию по отношению к власовцам, в то время как меньшевики еврейского происхождения, такие как Аронсон, Двинов и Абрамович, выступали против. Антисемитизм также проявлялся в полемике между социалистами и власовцами. Хотя власовцы не упоминали происхождение многих меньшевиков в явном виде, еврейство, казалось, скрывалось за многими выпадами власовцев в их адрес.80 Как упоминалось выше, Аронсон задал вопрос, участвовали ли власовские войска в Холокосте. В ответ на эту статью «Борьба» поставила под сомнение источники Аронсона (Aronson), а также подвергла критике самого автора. Аронсон, «сидя в далекой Америке», «давно разучился понимать русский народ (russkii narod)», видя в нем лишь плебейских «Иванов Ивановичей».81 Эти обвинения связывали предполагаемый элитизм Аронсона (Aronson) и привилегированность американской ссылки с его сущностной инаковостью, качеством, описываемым в этнических терминах (russkii). Для товарищей Аронсона (Aronson) такая полемика подтверждала их взгляды на власовцев как на неисправимых фашистов — хотя изображение меньшевиков в «Борьбе» как неэффективных теоретиков, отсидевшихся во время войны, задевало почти так же сильно, как и антисемитский подтекст статьи. Меньшевистский «Социалистический вестник» в ответ на публикацию СБОНР назидательно заметил, что Аронсон «бесстрашно боролся против большевистской диктатуры в самой России» в то время, когда Власов еще верно служил Сталину.82

Связь Лиги с еврейскими социалистами снижала ее влияние, что некоторые из ее членов отчетливо понимали. В переписке с новым эмигрантом в Европе Бутенко (Butenko) столкнулся с распространенным «возражением», что среди социалистов много евреев, которым «нельзя доверять». Бутенко (Butenko) отвечал, что для освободительного движения лучше иметь евреев на своей стороне, чем противостоять им. «Еврейское влияние в мировой прессе настолько велико», что нужно быть «политическим идиотом», чтобы отказаться от союза с ними.83 Оборонительная позиция Бутенко (Butenko) в отношении евреев — и использование им при этом еврейских стереотипов — свидетельствовали о том, насколько распространен был антисемитизм в русской эмиграции и как сильно он вредил перспективам левого фланга изгнания.

***

Проект Лиги по созданию межпоколенческого блока для созидания будущего России споткнулся о видения ее прошлого. С помощью Николаевского (Nikolaevskii) власовцы в Европе сконструировали образ своего движения как принципиального, демократического и антинацистского начинания. Однако товарищи Николаевского (Nikolaevskii) среди русских социалистов подвергли критике власовскую версию войны, утверждая взамен, что Власов (Vlasov) и его сподвижники были сознательными агентами нацистского режима и, по сути, предателями воображаемой демократической России. Власовцы ответили собственными обвинениями в национальном предательстве, обвиняя своих предполагаемых союзников в Соединенных Штатах в том, что они являются криптобольшевиками или, как выразился один член НТС, просто «политическими трупами», оставшимися со времен Февральской революции 1917 года.84 В конечном счете столкновение альтернативных интерпретаций русской истории разрушило общую повестку формирования единого антисоветского фронта среди эмигрантов.

Исторические дебаты эмигрантов о военном коллаборационизме и предательстве можно плодотворно сравнить с аналогичными процессами в других частях послевоенной Европы. Как правило, холодная война создавала контекст для европейцев, позволяя им формировать объединяющие национальные воспоминания о войне, которые сглаживали разделяющий опыт поражения и оккупации.85 В противовес этому, создание единого военного нарратива оказалось невозможным для русской эмиграции — сообщества, которое, по сути, не имело никакой общей идентичности, кроме того, что оно было случайным побочным продуктом последовательных катаклизмов в современной российской истории. В эмигрантской среде, сильно разделенной по поколенческому и идеологическому признакам, национальная история могла использоваться по-разному: власовцы выставляли предполагаемое предательство социалистов в 1917 году как противовес критике их собственного послужного списка сотрудничества с Гитлером.

В спорах социалистов и власовцев присутствовала всесильная, хотя и негласная третья сторона: правительство Соединенных Штатов. Как уже отмечалось, власовцы интересовались старыми социалистами как казавшимися влиятельными американцами, а не из-за их репутации русских политиков. Только обещание американского покровительства и денег убедило нью-йоркскую Лигу и СБОНР с трудом отложить свои разногласия, и именно неспособность Лиги завоевать поддержку разведки США сделала коалицию фиктивной. Именно на американцев теперь смотрели различные эмигранты-антикоммунисты — как с опасением, так и с надеждой.

ЧАСТЬ II

ТРАНСНАЦИОНАЛЬНЫЙ ПОИСК РУССКОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ

Американские видения и эмигрантские реалии

Американский проект по объединению русских изгнанников

В 1951 году в журнале Foreign Affairs появилась статья Джорджа Фроста Кеннана (George Frost Kennan) «Америка и русское будущее». Кеннан, сформулировавший политику США по сдерживанию СССР несколькими годами ранее, теперь поставил не менее далеко идущий вопрос большой стратегии: какую Россию американцы хотели бы в конечном итоге увидеть в будущем и иметь в качестве «партнера в мировом сообществе»? Кеннан предостерегал от представления о том, что Россия должна быть переделана по американскому образцу как «капиталистическая и либерально-демократическая» страна. Навязывание такого плана, чуждого русскому «характеру» и «национальным реалиям», было невозможным. Вместо этого Америка должна поставить перед российским развитием менее амбициозные цели: отказ от сталинской ксенофобии и «железного занавеса», прекращение усилий государства по «порабощению собственного рабочего населения» — что, по мнению Кеннана, неумолимо вело к враждебности по отношению к внешнему миру — и прекращение «древней игры в империалистическую экспансию и угнетение». Помимо этих требований, заявлял Кеннан (Kennan), американцы должны позволить русским «быть русскими» и «решать свои внутренние проблемы по-своему»¹.

На одном уровне призыв Кеннана уважать национальные традиции России кажется лицемерным. В конце 1940-х годов Кеннан возглавил секретную американскую программу «организованной политической войны», направленную на подрыв советского блока. Всего за несколько месяцев до того, как статья «Америка и русское будущее» ушла в печать, Кеннан, в то время советник Государственного департамента, привел в действие тайный проект по организации русских изгнанников в антисоветскую организацию, называемую попеременно «единым фронтом» или «политическим центром». Это начинание, организованное недавно созданным ОПК (OPC — Управлением политической координации), агентством по психологической войне и военизированным операциям в составе ЦРУ, было прямой попыткой сформировать будущее России из-за рубежа , при этом изгнанники служили «инструментом» для отрыва советского населения от коммунизма. Правительство США маскировало свою поддержку проекта через создание Американского комитета за освобождение народов СССР (American Committee for Freedom for the Peoples of the USSR, Inc. — Amcomlib), формально некоммерческой организации, управляемой частными лицами и не имеющей связей с правительством, но на деле являвшейся подставной организацией, созданной ОПК-ЦРУ (OPC-CIA)⁵.

Казалось бы, Кеннан (Kennan) занимался именно тем видом государственного строительства в отношении России, против которого он предостерегал в своей статье в Foreign Affairs. Развивая эту точку зрения, Дэвид Фоглсонг (David Foglesong) видит в поддержке США освобождения России от коммунизма давний проект трансформации страны в соответствии с американскими идеалами путем навязывания ей своих «моральных ценностей и религиозных убеждений», воспроизведения американских моделей экономического развития и навязывания «расового определения русских как белых европейцев»⁶.

Эта глава предлагает более широкое, транснациональное понимание американских планов по освобождению России в разгар холодной войны. Призыв Кеннана учитывать русский «характер» и «национальные реалии» не был полностью неискренним. Ибо, хотя освободительная миссия «Амкомлиба» (Amcomlib) проистекала из убеждений его американских участников, она должна была формулироваться, развиваться и реализовываться прежде всего русскими и другими советскими изгнанниками, у которых были свои идеи о коммунизме и освобождении своей страны от него. Кеннан и другие планировщики из ОПК (OPC) придерживались консервативной и русофильской трактовки российской истории, из которой они выводили представление о том, что изгнанники были не просто жизненно важными частями русской нации, но и предвестниками некоммунистического будущего страны. В результате планы политической войны против СССР были не только или не столько вопросом американских страстей или прогнозов времен холодной войны, сколько продуктом взаимодействия влиятельных американцев и русских эмигрантов.

Транснациональный характер отношений между США и изгнанниками особенно важен для понимания истоков, а также ограниченности планов ОПК (OPC) по тайным операциям против СССР, и проекта единого фронта в частности. Убежденные в том, что изгнанники владеют ключом к будущему России, Кеннан и другие планировщики ОПК (OPC) определяли форму проекта единого фронта и его действующих лиц исходя из эмигрантской политики, а не на основе обоснованных оценок настроений советского населения. В ходе обсуждения прослеживается влияние эмигрантской политики на три аспекта проекта единого фронта: роль власовцев, фаворитизм по отношению к НТС (Национально-трудовому союзу) и слабая позиция, отведенная левым силам в эмиграции. Как покажут последующие главы, наделение ОПК-ЦРУ (OPC-CIA) изгнанников статусом политических субъектов имело пагубные последствия, поскольку эмигрантские догмы и заблуждения послужили ошибочной основой для политической войны против СССР.

Классная комната, посольство и эмиграция

У истоков кампании единого фронта стояли два специалиста по России из Государственного департамента: Кеннан и Роберт Ф. Келли (Robert F. Kelley). Будучи молодым дипломатом в 1930-х годах, Кеннан наблюдал из стен нового посольства США в Москве за страной, охваченной террором. Отчасти в результате своих впечатлений Кеннан оказался в оппозиции к устоявшемуся мнению в Вашингтоне во время Второй мировой войны, «открыто критикуя» Великий альянс, который Франклин Делано Рузвельт поддерживал с Советским Союзом, и осознавая опасность советской экспансии после войны. С началом холодной войны предупреждения Кеннана относительно советской внешней политики стали восприниматься в Вашингтоне как пророческие, и ранее изолированный и спорный дипломат выдвинулся на передний план внешнеполитического истеблишмента США. Назначенный в 1947 году главой нового Штаба планирования политики (PPS — Policy Planning Staff), комитета, призванного давать стратегические советы государственному секретарю, Кеннан оказал беспрецедентное влияние на внешнюю политику США в начале холодной войны.

Повестка Кеннана в отношении СССР на этом раннем этапе была гораздо более агрессивной, чем предполагает доктрина сдерживания, по крайней мере, в том виде, в каком ее часто изображают .¹⁰ PPS Кеннана подталкивал правительство к использованию «организованной политической войны» как регулярного инструмента государственной политики, особенно против Советского Союза. Директива Совета национальной безопасности № 10/2, принятая в июне 1948 года, уполномочила ОПК (OPC) предпринимать «превентивные прямые действия» против советского блока, «включая саботаж, антисаботаж, меры по разрушению и эвакуации», а также «помощь подпольным движениям сопротивления, партизанам и группам освобождения беженцев…»¹¹ В рамках этой программы Кеннан сосредоточил внимание правительства на перемещенных советских и восточноевропейских гражданах в Европе, которых он считал ключевыми для «политико-психологических операций», а также для «официальной разведки» и «публичной информации»¹².

Первая попытка ОПК (OPC) реализовать эту программу касалась изгнанников из государств-сателлитов Восточной Европы. Моделью для «Амкомлиба» послужил Национальный комитет за свободную Европу (NCFE — National Committee for a Free Europe), американская подставная организация, созданная ОПК (OPC) в качестве канала для финансирования восточноевропейских Национальных советов. Логика привлечения эмигрантов через формально независимый комитет американских граждан заключалась в том, чтобы предоставить правительству США возможность «правдоподобного отрицания» своей поддержки антикоммунистических изгнанников, одновременно создавая впечатление общественного энтузиазма в отношении дела освобождения на американском внутреннем фронте. Главное различие между восточноевропейским и советским проектами заключалось в том, что Национальные советы NCFE, состоявшие из изгнанных восточноевропейских политиков и дипломатов, имели значительное присутствие в Соединенных Штатах. Напротив, советский проект должен был осуществляться в Европе, где находились советские антикоммунисты, представлявшие наибольший интерес для ОПК (OPC).¹³

Подбор американских посредников также отличался от восточноевропейского прецедента. NCFE возглавлял мощный состав бывших правительственных чиновников и дипломатов, включая Аллена Даллеса (Allen Dulles), который вскоре стал директором Центральной разведки. Однако когда дело дошло до организации русских, ОПК (OPC) набрал несколько менее заметную группу антикоммунистов: журналиста и редактора Reader’s Digest Юджина Лайонса (Eugene Lyons); историка России и автора The Wall Street Journal Уильяма Г. Чемберлина (William H. Chamberlin); вице-президента Time Inc. Аллена Гровера (Allen Grover); профессора Гарварда и вашингтонского инсайдера Уильяма Ю. Эллиота (William Y. Elliot); писателя и издателя Уильяма Л. Уайта (William L. White); и бывшего мэра Нью-Джерси Чарльза Эдисона (Charles Edison)¹⁴. Вероятно, ОПК (OPC) выбрал такой состав, чтобы избежать трудностей с контролем, с которыми он столкнулся в NCFE. Планировщики решили, что «Амкомлиб» должен оставаться «строго “фронтом”», чтобы избежать любого «непонимания» его прерогатив в будущем.¹⁵

Русский проект ОПК (OPC) также имел особые исторические и интеллектуальные корни. Когда Кеннан и глава ОПК (OPC) Фрэнк Виснер (Frank Wisner) санкционировали работу с «группами освобождения беженцев» среди русских, они передали проект в руки Роберта Ф. Келли (Robert F. Kelley). В качестве главы отдела Восточной Европы Государственного департамента с 1926 по 1937 год Келли подготовил поколение экспертов по России, включая Кеннана, которые в дальнейшем влияли на американскую внешнюю политику и проводили ее во время холодной войны. Однако его карьера в Госдепартаменте была прервана. Будучи активным сторонником ранней политики США по отказу в дипломатическом признании Советского Союза, Келли увидел, как его отдел был расформирован после того, как Рузвельт установил отношения с СССР. Келли вовсе покинул дипломатическую службу в 1945 году на фоне скандала, связанного с валютными операциями в посольстве США в Анкаре. С началом холодной войны Келли вернулся в мир политики, теперь уже в качестве сотрудника агентства политической войны, которое должно было предпринять одни из самых провокационных антикоммунистических мер Соединенных Штатов¹⁶.

Важнейшим контекстом антикоммунистического проекта, возглавляемого Кеннаном и Келли, были их взгляды на российскую историю. Келли, который работал над докторской диссертацией по истории России в Гарвардском университете, когда его призвали в армию в 1917 году, реализовал амбициозную программу подготовки специалистов по России в Государственном департаменте, отправляя их в университеты Европы на три года для изучения русского языка, культуры и истории¹⁷. Лишь несколько лет спустя Кеннан утвердит свою репутацию профессионального историка. Но его поддержка российского проекта проистекала из его романтического увлечения исторической Россией, которое отчасти питалось интересом к его предку и тезке XIX века, исследовавшему российскую Сибирь и популяризировавшему ее изгнанников для американской аудитории¹⁸. А будучи молодым дипломатом в 1920-х годах, Кеннан прочитал тридцать томов собрания сочинений Антона Павловича Чехова, видя в них портал в «атмосферу дореволюционной России» и надеясь написать рукопись на эту тему¹⁹.

Выбор слов Кеннана был важен. Дэниэл Ергин (Daniel Yergin) критиковал программу подготовки российских кадров Келли в Вашингтоне, называя их погружение в то, что сейчас именуется страноведением (area studies), «упражнением в ностальгии». Американские дипломаты, утверждал он, стали смотреть на Россию сквозь призму прошлого и придерживались карикатурного и негибкого «образа Советского Союза как мирового революционного государства»²⁰. Этот вердикт вряд ли удовлетворителен: почему следует винить Келли за требование, чтобы дипломаты подвергались серьезному изучению России, особенно в свете плачевного состояния американских знаний о стране в то время?. Тем не менее, убежденность освободителей в том, что историческая Россия была подлинной, действительно искажала их мышление. Как комментирует Фоглсонг (Foglesong), это было «оптимистичное или полное надежд прочтение русской истории», которое постулировало, что «неугасимая страсть к свободе» бурлит «под крышкой царского и советского угнетения»²¹. Пожалуй, самое наивное выражение этой веры исходило от Юджина Лайонса (Eugene Lyons), первого председателя «Амкомлиба».

Родившийся в еврейской семье на окраине Российской империи, Лайонс был попутчиком коммунистов в Соединенных Штатах, некоторое время проработав корреспондентом советского информационного агентства ТАСС. Проработав московским корреспондентом United Press во время сталинского «Великого перелома» (1928–34) — в ходе которого он брал интервью у Иосифа Сталина — Лайонс резко повернул против советского коммунизма²². Несмотря на свою давнюю связь с левыми силами или, возможно, именно благодаря ей, Лайонс встал на защиту вчерашней России. В своей книге «Наши тайные союзники: народы России» он утверждал, что эмигранты и перебежчики являются доказательством prima facie того, что «традиционный русский» «с его исконной склонностью к духовному и идеалистическому» все еще выживает под оболочкой Homo Sovieticus и с нетерпением ждет возможности «прорваться наружу»²³.

Почти мессианская убежденность в том, что «традиционный русский» когда-нибудь сбросит свою искусственную коммунистическую оболочку, была искаженным прочтением Советского Союза в начале холодной войны. Она крайне преувеличивала нестабильность сталинского правления и особенно степень, в которой русская нация функционировала вне рамок советской власти .²⁴ На самом деле, оторванность планировщиков ОПК (OPC) от реальности была гораздо глубже, чем предполагают Ергин и Фоглсонг. Келли, Кеннан и Лайонс были предвзяты не просто по отношению к традиционной России, но конкретно по отношению к изгнанникам как ее представителям. С их точки зрения, что могло быть более показательным в нелегитимности коммунизма в России, чем огромное количество русских, бежавших или изгнанных со своей родины?. И кто мог лучше сформулировать видение антикоммунистической России, чем изгнанники, которые были живыми носителями антисоветских движений прошлого?

Почти безграничный энтузиазм ОПК (OPC) по отношению к изгнанникам определил структуру проекта единого фронта. Чтобы стать «эффективной антикоммунистической политической силой», рассуждал Келли, политический центр не должен быть «”искусственным” образованием, навязанным извне, но чем-то выработанным самими русскими эмигрантами»²⁵. Соответственно, план операции был удивительно прост: Американский комитет соберет лидеров нескольких специально отобранных эмигрантских организаций в Германии и позволит им проводить согласованные действия против Советов лишь при минимальном руководстве²⁶. Действительно, взгляд Келли на эмигрантский антикоммунизм был настолько оптимистичным, что он отверг организационные схемы проекта, которые могли бы предоставить ОПК (OPC) больше закулисного контроля — такие как предложение Кеннана и Виснера о том, что единый фронт мог бы начать работу как Комитет по помощи русским, прежде чем переходить к антисоветской деятельности .²⁷ Американцы свели бы изгнанников вместе, а затем служили бы их относительно дистанцированным спонсором — возможно, это и было выражением того, что имел в виду Кеннан, когда на страницах Foreign Affairs призывал русских быть самими собой и решать свои проблемы самостоятельно.

Возложение такой всемирно-исторической роли на изгнанников было рецептом катастрофы. Убежденность в том, что эмигранты будут эффективными инструментами политической войны, основывалась на представлении, что русское население за границей и дома по сути одинаково по культуре, взглядам и даже политическим убеждениям. Практическое закрытие СССР для внешних контактов в последние годы жизни Сталина привело к тому, что изгнанники приобрели статус практически безальтернативного окна в советское общественное мнение для американских политиков и сотрудников разведки.²⁸

Однако попытка понять внутренние дела Советского Союза через призму изгнанников была глубоко проблематичным занятием. С практической точки зрения, фактическое отсутствие независимой информации изнутри СССР затронуло изгнанников так же сильно, как и офицеров западных разведок. Даже у НТС, наиболее развитой из эмигрантских групп, отсутствовала курьерская служба для связи с советскими гражданами .²⁹ Очевидно, что изгнанники не могли предоставить картину советского общества, которая послужила бы основой для эффективной программы политической войны против СССР.

Ситуация была еще хуже. Будучи не просто физически изолированными от своей родины, эмигрантские антикоммунистические группы представляли собой жесткие идеологические позиции, которые никак не отражали советское общество в период позднего сталинизма — момент, который, как покажет эта книга, будет постепенно осознан в Вашингтоне по мере увеличения контактов с перебежчиками и другими советскими гражданами. И, как уже было видно в предыдущих главах, изгнанники вели жестокую внутреннюю борьбу, часто используя тактику дезинформации и диффамации своих оппонентов. В результате единый фронт формировался в прямой связи с хаотичной внутренней борьбой изгнанников и нес на себе ее отпечаток. В частности, основная задача ОПК (OPC) по определению того, какие группы из эмигрантской среды заслуживают участия в проекте, оказалась безнадежно переплетена с политикой в среде изгнанников.

Генерал Власов отправляется в Вашингтон

Если Келли и Кеннан искали строительные блоки для антисоветской России в имперской истории, то не менее верно и то, что они нашли их во Второй мировой войне. Архитекторы проекта единого фронта ОПК (OPC) черпали вдохновение в российском военном коллаборационизме и его центральном символе — генерале А. А. Власове. Восточный фронт предоставил Келли и другим руководителям проекта как прецедент, так и предостерегающий пример в вопросах ведения политической войны против советской власти. Как полагал Келли, «массовая сдача в плен советских солдат и их готовность примкнуть к захватчикам для борьбы с Советами» в 1941 году — иными словами, «пораженчество», обсуждаемое в главе 3 этой книги — демонстрировали, что национальное чувство этнических русских было направлено против советской власти, а не на ее поддержку³⁰. По убеждению Келли, Гитлер упустил золотую возможность использовать русское национальное движение, ведя войну против русского народа. Соединенные Штаты могли бы извлечь урок из ошибки Гитлера, если бы только признали, что их враг — «не Россия, а коммунистические правители России»³¹.

Трактовка событий на Восточном фронте сотрудниками ОПК (OPC) вылилась в энтузиазм по отношению к «второй волне» власовцев, оставшихся на Западе. Новые изгнанники обладали «личным знанием коммунистических методов» и «психологии своих сограждан», указывал Келли, и поэтому были уникально квалифицированы для ведения политической войны против СССР. Не менее важным было то, что представители «второй волны» питали «более сильную ненависть к коммунизму», чем старые эмигранты, и в целом были «более жесткой и гораздо более беспощадной породой». Исходя из этого суждения, Келли призывал к тому, чтобы лидеры Союза борьбы за освобождение народов России, основной власовской организации, составляли «большинство членов, включая главу Директивного центра единого фронта»³².

Видение власовцев у Келли, несомненно, было проявлением принятия желаемого за действительное в отношении русской истории. Вопреки анализу Фоглсонга, труды американских «освободителей» о власовцах были пронизаны религиозно-окрашенной лексикой о «свободном русском духе», его страданиях и мученичестве — как от рук Сталина, так и, что трагично, от рук американцев, которые отправляли русских обратно в СССР после войны³³. Но сводить точку зрения освободителей на власовское движение только к их идеологическим предубеждениям было бы неверно. Ведь при создании проекта политического центра Келли перенял идеи о власовцах, которые широко циркулировали среди изгнанников в Германии. Как показывает архив Келли, он читал отчеты, написанные лицами, связанными с военным власовским движением — как его русскими участниками, так и немецкими кураторами, — которые подкрепляли провласовский нарратив³⁴. Принятие Келли власовского движения в качестве модели для политической войны было продуктом эмигрантской политики в той же степени, что и американских идеалов.

Власовский миф перекочевал от изгнанников в Европе к вашингтонским элитам более сложными путями, чем через разведывательные отчеты Келли. Ключевой фигурой в популяризации Власова был Джордж Фишер (George Fischer). Сын бывшего просоветского журналиста Луи Фишера (Louis Fischer) и его уроженки России жены Маркуши (Markoosha) (о чем говорилось во Введении), младший Фишер пришел к русским изгнанникам необычным личным путем. Джордж рос как Юрий в Москве 1930-х годов и прибыл в США в конце десятилетия, когда его родители бежали от сталинского террора. В Соединенных Штатах Фишер чувствовал себя одинаково уютно как в кругах либеральной элиты, к которой принадлежал его отец — он обедал с Рузвельтами в Белом доме, — так и среди сообществ обездоленных русских и немецких социалистов в Нью-Йорке. Благодаря контактам как в американской среде своего отца, так и матери, Джордж пришел к неприятию коммунизма своего воспитания со всем пылом неофита; эта тенденция углубилась, когда он столкнулся лицом к лицу с советскими военными в Европе во время службы во Второй мировой войне³⁵. Одержимость Фишера власовцами выросла из его многогранного происхождения. В письме 1946 года старому родственнику Фишер объяснял это так:

дело Власова (Vlasov) апеллирует ко мне больше всего, потому что речь идет о молодом советском герое-генерале и потому что в Германии он собрал вокруг себя не только белогвардейцев и т. д. [так в тексте], но и высших офицеров, которые говорили и мечтали не о расе и Гитлере, а о демократии в России³⁶.

Таким образом, с самого начала Фишер видел Власова сквозь призму своих собственных идеологических обязательств, как фигуру изнутри советской системы, стремившуюся принести в Россию демократию американского типа.

Примечательно, что Фишер направил свое открытие власовцев в русло серьезных научных и политических программ на своей новой американской родине. Будучи в то время аспирантом Русского исследовательского института Гарварда (Harvard’s Russian Research Institute), первого учреждения такого рода в Соединенных Штатах, Фишер разыскал реальных власовцев в Германии. Получив контакты через Б. И. Николаевского, который сделал то же самое годом ранее, Фишер встретился с власовцами в Германии в 1948 году. Он нашел в этих «оборванных беженцах» как «людей, горящих желанием бороться со Сталиным», так и «типичных и симпатичных советских людей» — иными словами, носителей той демократической советской России, которую он себе воображал³⁷. 23-летний аспирант убедил ученых из Русского исследовательского института в необходимости систематического изучения русских перемещенных лиц (DPs), воспользовавшись «редким шансом расспросить советских людей вдали от террора их собственной страны»³⁸. Инициатива Фишера вылилась в «Гарвардский проект по советской социальной системе» (Harvard Project on Soviet Social System) — масштабный проект по интервьюированию советских перемещенных лиц, получивший финансирование от ВВС США (US Air Force)³⁹. В то самое время, когда Келли составлял в Вашингтоне планы единого фронта ОПК (OPC), небольшая армия американских исследователей высадилась в Мюнхене, чтобы проинтервьюировать власовцев и других представителей «второй волны», налаживая контакты, которые со временем поспособствуют операциям психологической войны США.

Возможно, не менее важными, чем организационные усилия Фишера, были его научные работы по власовскому вопросу. В двух статьях 1949 года, опубликованных в Russian Review, новом журнале под редакцией гарвардского историка-эмигранта М. М. Карповича (M. M. Karpovich), Фишер представил одни из первых и наиболее влиятельных англоязычных отчетов о Власове и военном коллаборационизме. Хотя он подходил к предмету с некоторой научной отстраненностью, статьи Фишера передавали распространенную в эмиграции картину власовщины как подлинного «антисоветского движения», возникшего на волне «пораженчества» на советском внутреннем фронте во время Второй мировой войны⁴⁰. Фишер вывел провласовский нарратив из безвестности эмигрантской общины в Германии и довел его до сведения американских интеллектуальных и политических элит.

Следовательно, провласовская ориентация деятельности ОПК (OPC) с изгнанниками включала в себя передачу идей от изгнанников в Европе новому американскому разведывательному истеблишменту через множество путей: отчеты ветеранов вермахта, эмигрантов в США, таких как Николаевский и Карпович, и особенно через организаторские усилия предприимчивого русско-американского аспиранта Фишера. Если известия о Власове, безусловно, пали на благодатную почву в мышлении американских политиков, то политический мир русской эмиграции был важнейшим ингредиентом в американских схемах по освобождению России.

Эмигрантские реалии не только помогли сформировать единый фронт Управления политической координации (ОПК) (Office of Policy Coordination, OPC), но и способствовали его несостоятельности, а именно — чрезмерно оптимистичному и даже ошибочному характеру его схемы освобождения России. Как бы ни интерпретировалась история власовского движения, не может быть никаких сомнений в том, что провласовский нарратив, который поддерживали эмигранты — и который одобрил Келли — создал порочный прецедент для проекта ОПК по объединению эмиграции в начале холодной войны. Учитывая патриотический подъем в СССР во время Второй мировой войны, апелляция к Власову вряд ли была выигрышной стратегией политической борьбы в холодной войне. Фактически, этот момент не ускользнул от внимания начальника ОПК Уиснера (Wisner), который предостерегал «Радио Освобождение» (Radio Liberation) Американского комитета освобождения (Amcomlib) от упоминания имени Власова в эфире.

Казалось бы, безграничная вера Келли в политические возможности власовцев была еще одним проявлением принятия желаемого за действительное, которое окружало проект единого фронта. Как было показано в предыдущих главах, изгнанники второй волны страдали от травматичного прошлого, неясных идеологических обязательств, отсутствия признанных лидеров и хронических операций советского проникновения — все это мешало им стать теми решительными активистами, которыми их представлял Келли. Таким образом, заимствованный у эмигрантов миф о Власове, который впитали сторонники освобождения, добавил нереалистичных ожиданий в программу психологической войны ОПК.

НТС: имитация революции

Если Келли ставил власовцев в центр планов проекта ОПК, то НТС был не на много позади. В меморандуме Келли о едином фронте от апреля 1950 года утверждалось, что «крайне важно, чтобы солидаристы были представлены в антикоммунистическом центре». И по простой причине: НТС был «наиболее организованной и активной в антикоммунистической работе из всех русских эмигрантских организаций». Несмотря на кажущуюся прямолинейность, оптимистичная оценка НТС, данная Келли, имела свою сложную предысторию. Как и его размышления о власовцах, уверенность Келли в политическом мастерстве НТС брала свое начало в эмигрантской среде Европы. В значительной степени принятие НТС структурами ОПК-ЦРУ стало результатом целенаправленных политических усилий членов организации, самих «солидаристов».

Появление мнения о том, что НТС является антисоветской силой, с которой необходимо считаться, было событием, казалось бы, маловероятным. Как обсуждалось в первой главе, после сотрудничества с немцами, а затем преследований с их стороны, активистам НТС удалось выжить и провести перегруппировку сил при периодическом благоволении военного правительства США, создав собственный лагерь для перемещенных лиц и оберегая находившихся в их орбите представителей второй волны от репатриации. Тем не менее, НТС практически не был представлен в США или Британии, а его крайне правые, антисемитски настроенные лидеры относились к атлантическим демократиям с подозрением. На встрече в 1952 году лидер НТС Виктор Михайлович Байдалаков (Viktor Mikhailovich Baidalakov) перечислил свои претензии к США, такие как «чрезмерная демократия», «семитофильство» и склонность американцев приравнивать сталинизм к царизму, что он назвал «обливанием грязью» исторической России. Однако Байдалаков указал на то, что у антикоммунистов нет серьезной альтернативы сотрудничеству с Соединенными Штатами в борьбе против коммунизма. Следуя этой логике, с самого начала послевоенного периода лидеры НТС, изображенные на рисунке 4.1, предприняли согласованные усилия, чтобы завоевать поддержку западной сверхдержавы для своей антикоммунистической деятельности.

Члены НТС работали с многочисленными разведывательными службами в своих злополучных попытках проникнуть в Советский Союз в межвоенный период, и некоторые солидаристы, вероятно, были заняты шпионажем сразу на несколько служб. Учитывая такой бэкграунд, следовало ожидать, что организация попытается использовать разведывательные структуры США в оккупированной Германии. Уже в 1946 году НТС начал эксплуатировать зачаточную разведывательную службу, которая опиралась на «случайных агентов в советской зоне оккупации, немецких торговцев черного рынка из советской зоны, репатриированных немецких военнопленных и связи с югославскими и украинскими элементами в Германии, имеющими свои собственные источники информации». Хотя информация из этих случайных источников, вероятно, была низкого качества, вскоре НТС вступил в постоянное «сотрудничество» с должностными лицами армейской разведки в американской зоне оккупации. В процессе этого НТС использовал разведывательные каналы для продвижения своих собственных политических целей.

Например, в 1946 году харизматичный лидер НТС К. В. Болдырев (K. V. Boldyrev) направил Джо Осборну (Joe Osborne) из разведывательного отдела (G2) Третьей армии США «список явных военных преступников, все еще находящихся на свободе» и «список лиц, находящихся в американских тюрьмах и заслуживающих освобождения». Первый список включал нескольких давних оппонентов НТС, а второй содержал имена заключенных членов НТС, включая одну фигуру, которая, как многие считали, сотрудничала с Гестапо во время войны.

Стремясь манипулировать американской военной разведкой в свою пользу, НТС также предпринял масштабную кампанию по связям с общественностью, призванную скрыть его коллаборационистское и праворадикальное прошлое. Подобно усилиям власовцев, обсуждавшимся в главе 3, НТС сконструировал собственный исторический миф, представляя себя как «Третью силу», которая боролась как против СССР, так и против нацистской Германии на протяжении всей войны — по сути, лживый исторический нарратив в свете обширного сотрудничества членов НТС (NTS) с нацистской Германией. [выделение мое – А.К.]

Дополнением к новому представлению прошлого стала одновременная идеологическая трансформация Союза. Вскоре после окончания войны НТС попытался пересмотреть свои доктрины таким образом, чтобы организации разрешили работать в оккупированной Германии и, в более широком смысле, в послевоенном западном мире, где доминировал демократический и центристский политический спектр, поддерживаемый американской гегемонией. Начиная со своей программы 1946 года, НТС начал вычищать из своих доктринальных заявлений фашистскую и антилиберальную терминологию — планы «национальной диктатуры» и осуждение «комедии парламентских выборов», — а также призывы к антисемитским этническим чисткам, а именно требование, чтобы евреи либо покинули Россию без капитала, либо поселились на «специально отведенной для них территории». Согласно послевоенной партийной линии, солидаризм был (и всегда был) умеренной и даже демократической доктриной, противостоящей тоталитаризму как в его фашистском, так и в марксистском вариантах.

Однако этот идеологический «фасад» НТС мог оказаться излишним. Все свидетельства указывают на то, что Келли и другие планировщики из ОПК-ЦРУ считали потенциальный вклад НТС в секретные операции гораздо более важным, чем его идеологию или деятельность в военное время. Мышление Келли в этом вопросе, вероятно, перекликалось с настроениями Майкла Берка (Michael Burke), чиновника ЦРУ, который некоторое время работал с НТС в Германии и полагал, что в холодной войне не может быть «никаких колебаний по поводу морали».

То, что Келли поставил целесообразность выше демократической политики, создало для НТС возможность пропагандировать образ своего политического могущества. Почти сразу после войны НТС начал громогласно заявлять о своей предполагаемой способности проникать за «железный занавес». В своей пропаганде НТС утверждал, что имеет «десятки» секретных ячеек в СССР, которые проявляли активность в протестах низкого уровня, таких как рисование символа трезубца НТС на стенах и заборах.

Вскоре НТС начал заявлять, что его подпольная деятельность стала настолько масштабной, что советское правительство было вынуждено принять контрмеры, такие как кампания в прессе против «солидаризма». На самом деле, как указывают более поздние исследования, эти предполагаемые «антисолидаристские» статьи в советской прессе часто были сфабрикованы самими членами НТС и подброшены в западные СМИ, чтобы создать иллюзию того, что Кремль напуган.

Тем не менее, эта «революционная симуляция» оказалась чрезвычайно эффективной для привлечения внимания американцев. В 1949 году Келли и другие сотрудники ОПК начали рассматривать НТС как идеальный инструмент для того, что они называли «наступательной психологической войной». Логика была проста: если НТС действительно обладал возможностями для работы внутри СССР, то он был бесценным активом, независимо от его политического прошлого. К 1950 году НТС стал получать значительное финансирование от ОПК через различные подставные организации, что позволило Союзу расширить свои операции по заброске листовок и радиовещанию.

Противодействие со стороны «старой» эмиграции

Продвижение НТС и власовцев в качестве лидеров единого фронта не прошло незамеченным среди представителей первой волны эмиграции. Для многих старых эмигрантов, особенно либерального и социалистического толка, союз ОПК с группами, имевшими историю сотрудничества с нацистами, был морально неприемлем и политически близорук.

Борис Николаевский, видный меньшевик и историк, стал одним из самых громких критиков этой стратегии. Николаевский предупреждал своих американских контактов, что ставка на НТС оттолкнет потенциальных союзников внутри Советского Союза, которые могли ненавидеть Сталина, но все еще помнили ужасы нацистской оккупации. Он утверждал, что «третья сила» — это миф, и что НТС по своей сути остается авторитарной организацией, чей «солидаризм» является лишь слегка завуалированной формой корпоративизма фашистского типа.

Несмотря на эти предупреждения, Келли и его коллеги оставались непоколебимы. В их глазах интеллектуалы из «старой» эмиграции были «людьми вчерашнего дня», способными на бесконечные дискуссии, но не на решительные действия. Напротив, «молодые» и «динамичные» активисты из второй волны казались им идеальными солдатами для тайной войны. Этот разрыв в восприятии между американскими стратегами и опытными лидерами эмиграции стал одной из главных причин внутренней нестабильности создаваемого единого фронта.

Кризис доверия

К середине 1951 года проект единого фронта начал сталкиваться с серьезными трудностями. Попытки объединить такие разнородные группы, как социалисты-меньшевики, монархисты, украинские националисты и солидаристы из НТС в одну жизнеспособную организацию, оказались практически невозможными. Каждая группа преследовала свои собственные интересы, часто прямо противоположные целям их американских спонсоров.

Более того, начали появляться признаки того, что «революционные возможности» НТС были сильно преувеличены. Операции по заброске агентов на территорию СССР, которые проводились при поддержке ЦРУ, заканчивались катастрофическими провалами. Как выяснилось позже, многие из этих групп были проникнуты советскими агентами еще на стадии подготовки в Германии. МГБ (Министерство государственной безопасности СССР) успешно играло в «радиоигры» с американской разведкой, используя захваченных агентов для передачи дезинформации.

Вскоре НТС начал заявлять, что его подпольная деятельность стала настолько масштабной, что советское правительство было вынуждено принять контрмеры, такие как кампания в прессе против «солидаризма». На самом деле, как указывают более поздние исследования, эти предполагаемые «антисолидаристские» статьи в советской прессе часто были сфабрикованы самими членами НТС (NTS) и подброшены в западные СМИ, чтобы создать иллюзию того, что Кремль напуган.

Тем не менее, эта «революционная симуляция» оказалась чрезвычайно эффективной для привлечения внимания американцев. В 1949 году Келли и другие сотрудники ОПК начали рассматривать НТС как идеальный инструмент для того, что они называли «наступательной психологической войной». Логика была проста: если НТС действительно обладал возможностями для работы внутри СССР, то он был бесценным активом, независимо от его политического прошлого. К 1950 году НТС стал получать значительное финансирование от ОПК (OPC) через различные подставные организации, что позволило Союзу расширить свои операции по заброске листовок и радиовещанию.

Снова во главе процесса стоял находчивый К. В. Болдырев, который прибыл в США в 1948 году (почти наверняка при помощи ЦРУ (CIA)). Харизматичный эмигрант развернул впечатляющую рекламную кампанию: он выступал автором статей в журналах «Ридерз дайджест» (Reader’s Digest) и «Лук» (Look), подружился с убежденным антикоммунистом конгрессменом Чарльзом Дж. Керстеном (Charles J. Kersten) от штата Висконсин и читал лекции по российским делам сотрудникам Госдепартамента — занятие, которое со временем переросло в карьеру в Школе дипломатической службы Джорджтаунского университета (Georgetown University’s School of Foreign Service). С еще большим азартом Болдырев заинтересовал голливудских продюсеров своими планами телевизионной программы о «борьбе НТС», основанной, судя по всему, на «реальных эпизодах».

Болдырев и другие солидаристы не только создали сенсационную картину революционных подвигов НТС, но и адаптировали свои послания для американской аудитории. Широкой общественности Болдырев подчеркивал, что НТС может выиграть холодную войну для Соединенных Штатов без кровопролития, совершив революцию в России. При лоббировании интересов американских капиталистов публикация НТС рекомендовала говорить на языке долларов и центов, подчеркивая, что после падения большевиков «вы будете поставлять нам холодильники и автомобили, а мы будем отправлять вам нефть и марганец». НТС пытался говорить американцам, напуганным советской угрозой — или привлеченным ее рынком — то, что они хотели услышать.

Результаты пропагандистского блицкрига НТС в Соединенных Штатах не следует преувеличивать. Болдырев перегнул палку со своим зловещим описанием борцов за свободу НТС в России. Когда журнал «Ньюсуик» (Newsweek) опубликовал материал о пресс-конференции Болдырева, он также запросил мнение эмигрантских оппонентов НТС, которые поставили под сомнение утверждения организации. Дружба с Керстеном тоже не принесла плодов. Болдырев рассорился с конгрессменом после того, как Керстен внес в Палату представителей резолюцию, выражающую дружеские чувства к малым народам Советского Союза — шаг, который русский увидел как прецедент для окончательного расчленения Российского государства. Тем временем американская аудитория была лишена возможности смотреть на своих телеэкранах реальные сцены из подполья НТС, возможно, потому, что другие солидаристы, похоже, скептически относились к тому, что Голливуд сможет передать образ организации с необходимой серьезностью. Наблюдая за его беспорядочными планами, ЦРУ решило вообще «не иметь дела с пресловутым Болдыревым», и вскоре он был заменен на посту руководителя отделения НТС в США.

Опала Болдырева отражала глубинную проблему. Претензии НТС на влияние в СССР, по крайней мере, в начале 1950-х годов, были ложными. Когда сотрудники ЦРУ изучили этот вопрос, они пришли к выводу, что «НТС не имел никакого послевоенного проникновения в Советский Союз, и у них нет большого количества контактов внутри Советского Союза, которые активно передают информацию». НТС ответил на огромный разрыв между своими похвальбами и реальными способностями пересечь железный занавес своей характерной находчивостью. Начиная с 1947 года НТС «при любой возможности» пытался распространять антисоветские листовки и литературу в советских зонах Германии и Австрии. Эти предприятия были самофинансируемыми, мелкомасштабными и в основном неэффективными, так как опирались на такие примитивные методы распространения, как подкладывание экземпляров газеты НТС «Посев» и листовок в советские военные поезда, рассылка их почтой непосредственно в воинские части Восточной Германии и «поручение пожилым, неприметным немцам переносить и распространять экземпляры».

Если эти малобюджетные пропагандистские мероприятия мало что давали для борьбы с коммунистическим врагом, они служили вспомогательной цели завоевания покровительства со стороны американского разведывательного сообщества. Как заметил лидер НТС Владимир Дмитриевич Поремский (Vladimir Dmitrievich Poremskii), описывая деятельность организации в Германии своим товарищам-солидаристам: «Путь в Вашингтон лежит через оккупированную зону». Стратегия публичности НТС сработала, по крайней мере в том, что касалось ухаживания за ЦРУ. Если было, возможно, неизбежно, что американские шпионы, уполномоченные проводить тайные операции против СССР, обратятся к НТС, неутомимые пропагандистские усилия эмигрантов наверняка помогли склонить чашу весов в их пользу. Например, ОПК-ЦРУ действовало в убеждении, что НТС был активной и относительно крупной организацией. Обзор эмиграции Келли 1950 года оценивал численность НТС примерно в 2000 человек по всему миру в 1948 году, но внутренние документы эмигрантов показывают, что истинное число составляло всего 764 человека. Основываясь на таких ошибочных впечатлениях, американские антикоммунистические и правительственные круги, поддержавшие проект освобождения Кеннана, ввели НТС непосредственно в свою орбиту. Будь то в лагерях для перемещенных лиц или в залах власти в Вашингтоне, НТС оказался искусен в написании собственной истории, вводя в заблуждение и представляя себя крупной, дисциплинированной и динамичной антикоммунистической силой.

Иронично, что НТС проявлял ограниченный интерес к проекту политического центра, к которому Келли так настойчиво призывал его присоединиться. Вообще говоря, русские эмигранты одобряли цель объединения своих усилий не только для укрепления своего политического авторитета, но и для того, чтобы избежать впечатления, будто они преследуют «узкопартийные интересы». Напротив, дебаты об американском политическом центре в Совете НТС в конце 1950 года показали, что соображения партийной реалполитик в организации преобладали. Байдалаков предложил НТС поддаться «сильному давлению», которое организация испытывала со стороны кругов США, требующих участия, комментируя, что на международной арене «не существует третьей позиции», кроме позиций сверхдержав, с которой можно было бы действовать. А. Р. Трушнович (A. R. Trushnovich) согласился, предупредив, что «если мы будем сопротивляться, они просто бросят нас в тюрьму» — чувство, несомненно, окрашенное опалой НТС при Третьем рейхе. Но другие лидеры НТС не решались согласиться на единый фронт. Роман Николаевич Редлих (Roman Nikolaevich Redlikh) высказал мнение, что НТС «не нуждается» в объединении русских антикоммунистов. Время на стороне НТС, утверждал он, поскольку это самая эффективная эмигрантская сила и она «сделает больше, чем другие при тех же ассигнованиях» (очевидно, американских долларов). По его мнению, НТС должен избегать усилий по объединению, которые лишь ограничат свободу действий солидаристов и привяжут их к более слабым эмигрантским группам.

Разные позиции, высказанные на Совете НТС, имели общий знаменатель. Лидеры НТС хотели американской поддержки и, особенно, щедрости, но не хотели делиться ею с конкурирующими эмигрантскими организациями. Более того, как некоторые из них, должно быть, знали, ОПК-ЦРУ находилось в процессе установления контакта с антикоммунистическими группами в Германии, что открывало перспективу того, что НТС может получить прямую поддержку своих операций. В свете этого развитие событий участие в едином фронте казалось ненужным и, возможно, вредным. В конечном итоге лидеры НТС приняли компромиссную позицию, согласившись вступить в единый фронт как на «тактический маневр», чтобы максимально усилить влияние организации. Как будет видно в следующих главах, усилия Келли включить жадный до власти НТС в единый фронт любой ценой окажутся серьезным просчетом — еще один пример, подобно власовскому вопросу, того, как эмигрантская политика не только формировала, но и тормозила американскую политику освобождения.

Борьба за мантию демократии

Решимость Келли работать с власовцами и НТС задала основные параметры единого фронта, но породила новые вопросы. По сути, ОПК занималось созданием контргосударства советской власти в миниатюре, «центра национальной надежды» в первоначальной формулировке Кеннана. Поэтому перед Келли стояла сложная задача по судебному разбирательству национальных притязаний различных эмигрантских организаций. Кто из изгнанников обладал лучшими национальными полномочиями, то есть чьи программы борьбы с коммунизмом понравились бы массам русских в СССР, которые, как предполагалось, ждали избавления из-за границы?

Келли придерживался последовательного подхода к проблеме национального представительства. Политический центр был структурой, которая включала бы «все достойные политические элементы русской эмиграции». По мнению Келли, это означало, что единый фронт должен иметь «центристский» облик, из которого к участию не допускались бы только крайние левые («меньшевики») и крайние правые («реакционные монархисты»). Обоснование Келли для исключения того, что он считал идеологическими крайностями, имело мало общего с демократией как таковой — действительно, Келли, а также Кеннан иногда задавались вопросом, способны ли русские вообще к демократическому правлению. Скорее, Келли был убежден, что у монархистов и социалистов есть «программы, которые не апеллируют к русским массам в Советском Союзе», и поэтому они не достойны американской поддержки. Оценки советских реалий, а не американские идеологические предпочтения диктовали исключение политических левых и правых.

Проблема заключалась в том, что понимание Келли состояния советского общественного мнения — и, следовательно, его определение надлежащего политического облика организации единого фронта — вытекало из его прочтения эмигрантской политики. Действительно, представляется вероятным, что различные русские изгнанники имели доступ к Келли во время зарождения проекта единого фронта. Архив Келли содержит несколько предложений эмигрантов о том, как проводить предстоящую акцию психологической войны против России, новости о которой, должно быть, распространялись из уст в уста в эмигрантских кругах Германии. За несколько недель до написания важного меморандума о едином фронте в апреле 1950 года Келли получил меморандум от В. В. Позднякова (V. V. Pozdniakov), бывшего полковника Красной армии, который работал пропагандистом в лагерях для военнопленных во время Второй мировой войны, а затем служил в штабе Власова. Смело представляя свой собственный план использования изгнанников американцами, Поздняков призвал к исключению как консервативных монархистов, так и социалистов, заявляя, что «только центристские группы» представляют собой «подлинную силу, способную сплотить эмиграцию и направить ее энергию на реальную борьбу с большевизмом».

Можно усомниться в том, насколько эффективным мог быть вклад эмигрантов в формирование политики молодого ЦРУ. В частности, Келли мог бы поставить под сомнение меморандум Позднякова, фигуры, вызывавшей разногласия среди власовцев, предполагаемого военного преступника и сотрудника разведки, который недавно был уволен из организации Гелена (Gehlen Organization) за «переоценку информации и чрезмерные расходы». Более того, у Келли были свои причины для исключения крайне правых и левых. Без сомнения, негативный взгляд ОПК на монархистов проистекал из наблюдения за их неспокойной послевоенной политикой (см. главу 2). А что касается левых, то сам Келли был предрасположен отвергать марксистов как таковых. В письме 1951 года чиновнику Госдепартамента Роберту Г. Хукеру (Robert G. Hooker) Келли выступил против идеи использования социалистического языка в политической войне США против Советского Союза. По его мнению, марксизм, «проповедуя классовую борьбу и выступая за власть небольшой элитной группы, по сути является тоталитарной системой…».

Однако антилевая направленность единого фронта не была лишь продуктом американских предрассудков. Действительно, в том же письме Хукеру Келли объяснял, что основывает свое неприятие марксистских тем в пропаганде на «мнениях как новых перебежчиков, так и старых членов русской эмиграции в Германии». Более того, документы ОПК о едином фронте имели тенденцию вторить взглядам эмигрантов. Как показала глава 3, изгнанники из правого и власовского лагерей рутинно (и ложно) утверждали, что базирующаяся в Нью-Йорке Лига борьбы за народную свободу (ЛБНС) состоит из неисправимых марксистов и других радикальных социалистов, маскирующихся под демократов. Обзор эмиграции, подготовленный по заказу ОПК, воспроизвел эту риторику против Лиги почти дословно, ставя под сомнение утверждения самой организации о том, что она представляет собой «строго демократическую и антибольшевистскую партию». Есть все основания полагать, что антилевые настроения, доминировавшие на эмигрантской сцене в Германии, как минимум способствовали недоверию ОПК (OPC) к социалистам.

Трудности левых эмигрантов усугублялись вызовами со стороны других демократических политических сил. Нью-Йоркская Лига столкнулась с серьезным конкурентом в борьбе за демократический статус в лице парижского Союза борьбы за свободу России (СБСР), который происходил из старого русского либерального движения. Главой этой организации был историк первой волны Сергей Павлович Мельгунов, широко уважаемый в эмиграции за его враждебность как к коммунистам, так и к нацистам. СБСР находился заведомо правее Нью-Йоркской Лиги — преимущество, которое Мельгунов вознамерился использовать. В документе 1948 года, который попал на стол к Келли, историк утверждал, что и монархизм, и социализм «безнадежно скомпрометированы» в глазах изгнанников второй волны. В том же ключе он противопоставлял приверженность своей партии принципу «непредрешенчества» призыву Нью-Йоркской Лиги к будущей Российской республике, высмеивая последнюю как «попытку соответствовать старым партийным лозунгам». Таким образом, Мельгунов изображал свое собственное движение как истинный голос демократической России, в то время как Лигу представлял как нечто, находящееся вне эмигрантского мейнстрима. И, по всей видимости, не без успеха: организация Мельгунова примет участие в едином фронте на равных правах с Лигой, несмотря на то что СБСР никогда не «насчитывал более горстки членов» и не имел созвездия уважаемых антисоветских интеллектуалов и комментаторов, которыми располагала Лига.

Нью-Йоркская Лига пыталась парировать эти атаки, заявляя о своем собственном праве на национальное представительство и используя свои собственные каналы доступа к американской власти. В апреле 1950 года Николаевский направил Кармелу Оффи (Carmel Offie), заместителю Уизнера (Wisner), набросок того, что он называл «русской акцией» США, сильно отличающейся от плана Позднякова. Николаевский подчеркивал, что русские массы обладают «широкими демократическими симпатиями», неявно предполагая, что программа и идеология Лиги больше созвучны советскому общественному мнению, чем программы других эмигрантских организаций. Рафаэль Абрамович предложил гораздо более резкую версию того же аргумента в меморандуме, который он направил Келли годом позже: единственно возможными лидерами эмиграции могут быть те, в чьей «моральной порядочности и политической честности» советский народ имеет «абсолютную уверенность» (читай: лидеры Лиги).

Претензии левых на национальное доверие имели ограниченный успех в контексте операции ОПК. Сомнительно, что значительное число советских граждан вообще знало имена меньшевиков, не говоря уже о том, одобряли ли они их. В этом смысле члены Лиги занимались позированием и проецированием, то есть ровно тем же, в чем ее члены обвиняли НТС. Усилия Лиги были малорезультативны, так как планировщики ОПК были предрасположены сомневаться в политической значимости старых социалистов. Как уже упоминалось, планировщики ОПК-ЦРУ считали эмигрантов второй волны более представительными для мировоззрения советских людей, чем эмигрантов первой, — позиция, сформулированная в характеристике Лайонса (Lyons), назвавшего вторую волну виртуальным «опросом советского общественного мнения». Напротив, старые социалисты и либералы казались анахронизмами, имеющими мало связи с российско-советскими реалиями.

Положение левых только ухудшилось, когда в расчет были приняты оперативные вопросы. Для ОПК-ЦРУ национальные полномочия различных эмигрантских групп находили наиболее ясное выражение в их способности проводить тайные операции против СССР. Здесь пожилые социалисты и либералы оказались в явном невыгодном положении. Члены Лиги или Мельгунов могли быть выдающимися голосами в эмигрантской прессе, но НТС и СБОНР были единственными русскими группами, «активными в антикоммунистической работе», по мнению Келли, вероятно, имевшему в виду пропагандистские операции этих двух групп в Восточной Германии. В ответ представители первой волны пытались развеять представления американцев о «революционной» деятельности НТС. Как указывал Николаевский, связь с советскими гражданами в СССР была в лучшем случае ненадежной, что делало подпольную работу в СССР невозможной. Абрамович пошел дальше, сделав очевидную отсылку к НТС и заявив, что любые эмигранты, утверждающие, что способны устроить революцию в СССР, являются «безответственными фальшивомонетчиками или, что еще хуже, инструментами в руках НКВД».

Трезвый диагноз левых об ограниченных возможностях проникновения эмигрантов в советский блок был вполне обоснованным, как покажут будущие главы. Однако пессимизм по поводу преодоления железного занавеса — это было не то, что хотели слышать Келли и другие, настроенные на успех эмигрантского наступления. Между тем, учитывая их неспособность установить серьезное присутствие среди перемещенных лиц второй волны в Германии, лидеры Лиги были уязвимы для обвинений в том, что они являются «генералами без армии». Старики, чья связь с родиной принадлежала другой эпохе, социалисты были обречены проиграть соревнование за право представлять Россию за рубежом.

Если на фронте секретных операций левым нечего было предложить, у них оставалась в запасе одна карта: их репутация как формирователей общественного мнения в Соединенных Штатах. В своей записке Оффи (Offie) Николаевский апеллировал к своей репутации ведущего советского эксперта, хвастаясь тем, что книга, написанная им в соавторстве с Д. Ю. Далиным о рабском труде в СССР, была «единственной крупной победой над коммунизмом на идеологическом фронте» за последние годы. Лига также подчеркивала свои связи с теми частями американского рабочего движения, которые участвовали в холодной войне при помощи ЦРУ. В том же письме Николаевский предложил создать Институт по изучению большевизма и СССР в США, подчеркивая, что Джей Лавстон (Jay Lovestone), глава антикоммунистического Комитета свободных профсоюзов Американской федерации труда (American Federation of Labor’s anti-communist Free Trade Union Committee), «полностью одобрил» эту идею. К сожалению, неоспоримые достижения Николаевского, Далина и Керенского в завоевании американского общественного мнения оказались малоценными для планов ОПК по отношению к русской эмиграции. Возможно, Николаевский не понимал, что ЦРУ сталкивалось с законодательными ограничениями на деятельность на территории США, что делало Германию — где левые имели мало влияния — ключевой ареной для эмигрантской политической борьбы.

Таким образом, слабость эмигрантских левых проистекала из политики изгнания в той же мере, что и из американской неприязни к марксистам. Поразительной была степень, в которой эмигрантские группы конкурировали в борьбе за благосклонность ОПК, стремясь сформировать свою встречу с американской мощью, — напоминание о транснациональном характере эмигрантского проекта и самой повестки ОПК в поддержку изгнанников. То, как проект ОПК был в конечном итоге запущен, еще больше продемонстрировало, насколько американская политика переплелась с эмигрантскими конфликтами.

Монархический заговор и запутанный финал

Среди лавирования эмигрантских организаций оформлялся единый фронт ОПК. Различные движения в эмиграции излагали свои доводы американским политикам либо напрямую (как в случае меморандумов Позднякова, Мельгунова, Николаевского и, вероятно, других), либо косвенно (через хитроумные рекламные трюки НТС). Затем произошло неожиданное, как это часто случалось в политическом мире русской диаспоры. Не желая оставаться в стороне в эмигрантской конкуренции за покровительство США, русские монархисты в Германии взяли дело в свои руки. В 1950 году в Мюнхене прошел ряд съездов власовцев в залах, демонстративно украшенных портретами Власова, белого генерала Лавра Георгиевича Корнилова и императора Николая II. Среди торжественности и военного пафоса на одной из таких встреч прозвучал призыв к роспуску всех существующих эмигрантских организаций, а основной докладчик высмеял их бесконечные аббревиатуры. Затем съезд провозгласил белого генерала Антона Васильевича Туркула, самого высокопоставленного русского военного в изгнании в то время, «преемником» Власова и традиции вооруженного сопротивления большевизму в различных его проявлениях.

Новая попытка объединения правых сил стала резким поворотом в эмигрантской политике в Германии. Туркул был маловероятной фигурой для руководства изгнанниками, так как он был крайне консервативен, в 1930-е годы принадлежал к профашистскому Русскому национальному союзу, а во время войны работал на немецкую разведку. (Туркул также, скорее всего, был советским шпионом, о чем его сторонники вряд ли могли подозревать). Большинство власовцев, которые уже отвергли монархизм, не теряя времени, осудили новую монархическо-власовскую инициативу в Мюнхене за ложное присвоение имени их павшего лидера. Тем не менее новая попытка объединения в Мюнхене создала внушительный образ, в значительной степени потому, что опиралась на важнейший жизненный ресурс эмигрантской политики: иностранную поддержку. Мюнхенские конференции финансировались сотрудниками американской разведки, прежде всего Алексеем Михайловичем Мильрудом (Aleksei Mikhailovich Mil’rud), эмигрантом второй волны, который — как ни странно, учитывая его еврейское происхождение — работал во время войны пропагандистом на русском языке в оккупированной немцами Латвии, прежде чем стать сотрудником американской военной разведки после войны. Эмигранты на местах мало сомневались в американской причастности, отмечая, что комитет Туркула получил виллу в Мюнхене, автомобиль и «практически неограниченную финансовую поддержку». Положение правых эмигрантов не только улучшилось, но они, казалось, завоевали поддержку американцев.

Лидеры Лиги в Нью-Йорке с паникой отреагировали на возрождение правых в Германии, которое угрожало полностью вытеснить демократические силы диаспоры. Николаевский поспешно разработал план созыва «демократического съезда» русских изгнанников в Европе, надеясь профинансировать это начинание через свои контакты в Конгрессе за свободу культуры (CCF/Congress of Cultural Freedom) — инициативе, финансируемой ЦРУ для мобилизации антикоммунистических интеллектуалов в Европе. Абрамович скептически отнесся к плану Николаевского о контрсъезде, предложив вместо этого смелую идею «надавить» на Уолтера Беделла Смита (Walter Bedell Smith), недавно назначенного директора ЦРУ, чтобы покончить с «фабрикацией “фюрерства” Туркула». «Политика в русском вопросе», — высказал он мнение в письме к товарищу, — должна проводиться Государственным департаментом и Белым домом, а не «самозванными “политиками”» из ЦРУ. Хотя это, безусловно, было маловероятным, призыв Абрамовича повлиять на политику США на самом высоком уровне давал некоторое представление о политической находчивости левых и их связях в Вашингтоне.

Надежда Абрамовича на смену курса в Вашингтоне, на самом деле, вскоре оправдалась. Мильруд и другие спонсоры инициативы Туркула в Мюнхене, как выяснилось, не получили зеленого света от ОПК-ЦРУ в Вашингтоне. Осенью 1950 года ОПК наконец запустило проект единого фронта Келли, отправив в Германию журналиста и бывшего московского корреспондента Спенсера Уильямса (Spencer Williams) в качестве представителя Амкомлиба. Посланник торпедировал монархический эксперимент Мильруда, что не было удивительно, сочтя его «несовместимым» с «программой» Амкомлиба. Помпезная инициатива Туркула исчезла бесследно — так быстро, что среди крайне правых кругов русского Мюнхена поползли слухи, будто Туркул и Николаевский на самом деле были в сговоре (как и следовало ожидать, в качестве представителей еврейского заговора в Америке). События в эмиграции действительно были драматичными и даже ошеломляющими. Различные части американской разведывательной системы предприняли сталкивающиеся планы по объединению русской эмиграции — поразительный пример бюрократической неразберихи, окружавшей проекты психологической войны в начале холодной войны.

Приезд Уильямса наконец внес некоторый порядок в эмигрантскую сцену, положив начало давно планируемой акции ОПК. Но потенциальные слабости проекта были очевидны сразу. Следуя решениям, принятым на обсуждениях ОПК и Госдепартамента за несколько месяцев до этого, Уильямс прибыл с мандатом начать переговоры с четырьмя сторонами: НТС, СБОНР, СБСР Мельгунова и Нью-Йоркской Лигой. Такое соглашение устроило НТС, который, учитывая исключение монархистов, монополизировал правое крыло единого фронта. Солидаристы были также польщены решимостью ОПК обеспечить их участие в политическом центре; один эмигрант вышел после встречи с Уильямсом в штаб-квартире НТС в Лимбурге (Limburg) в таком восторге, что провозгласил: «У нас есть американо-солидарист!». Без сомнения, СБОНР и СБСР также были довольны тем, что оказались за (построенным американцами) столом.

Нью-Йоркская Лига, однако, была гораздо меньше рада форме проекта Амкомлиба. Хотя члены Лиги, несомненно, испытали облегчение от развала инициативы Туркула, они были разочарованы тем, что единый фронт должен базироваться в Германии, где их влияние было минимальным, а не в Соединенных Штатах. Больше всего левые были в ужасе от перспективы работы с НТС, который они рассматривали как организацию нераскаявшихся фашистов, стремящихся установить тоталитарный режим на родине. Фактически включение НТС вновь вызвало болезненные дебаты среди левых эмигрантов по поводу сотрудничества во время войны (см. главу 3), и несколько меньшевиков теперь покинули Лигу в знак протеста. Только неутомимый Николаевский удержал Лигу вместе, убедив критическую массу социалистов пойти на схему Амкомлиба. Очевидно, что план ОПК основывался на ошибочном предположении, что такие заклятые враги, как НТС и социалисты, смогут работать вместе, — побочный продукт идеализированного взгляда Келли на изгнанников.

Во время трансатлантического столкновения из-за единого фронта в конце 1950 года Далин отправил письмо лидерам СБОНР в Германии. Он жаловался на политику США в отношении изгнанников, заявляя, что поскольку «американское правительство не установило свою линию», «мелкие чиновники» по обе стороны Атлантики берут на себя смелость обращаться с изгнанниками «личным, случайным и невежественным» образом. В разоблачительном изложении Далина американцы, которые взаимодействовали с изгнанниками, были одновременно незрелыми, непостоянными и даже немного жалкими: он утверждал, что знает одного американского чиновника в Европе, чья «политика» по отношению к изгнанникам формировалась под влиянием взглядов его белой эмигрантской кухарки.

Далин преувеличивал дисфункциональный характер американских планов в отношении эмигрантов, которые обрели форму в проекте единого фронта УПК вскоре после того, как он написал свое письмо. Однако в более широком смысле письмо Далина поучительно. Эмигрант считал себя в полной мере вправе критиковать своих американских покровителей за их промахи. Иными словами, Далин видел себя и других изгнанников частью единого политического пространства со своими покровителями-сверхдержавами — пространства, в котором изгнанники обладали некоторой степенью субъектности, даже если они, конечно, были гораздо более слабой стороной, как показала его собственная неспособность помешать американцам работать с НТС.

Более того, убежденность Далина в том, что эмигранты имеют право голоса в формировании политической сферы отношений между США и эмиграцией, была в основе своей верной. Архитекторы плана единого фронта УПК, и в частности Келли, придерживались взгляда на эмигрантов как на предвестников антикоммунистического возрождения русской нации. В результате взгляды, столкновения и интриги русских эмигрантских организаций оказали формирующее влияние на операции психологической войны и шпионажа, разрабатываемые в Вашингтоне. Несколько аспектов проекта единого фронта были прямым продуктом политики русской эмиграции: центральная роль власовства, привилегированное положение НТС и ограниченное положение эмигрантской левой. Хотя американцы, вовлеченные в проект, несомненно, представляли себе освобождение России от большевизма на своих собственных условиях, они тем не менее рассматривали эмигрантов как самостоятельных и важных акторов.

Однако укорененность американских идей в эмигрантских реалиях не сулила ничего хорошего для их реализации. В своих основных чертах проект единого фронта УПК опирался на ряд проблематичных предположений: что русские эмигранты, потерявшие практически все прямые контакты с родиной, тем не менее держат руку на пульсе общественного мнения в Советском Союзе; что эмигрантские организации могут эффективно бороться с советской властью; и, что не менее важно, что соперничающие эмигранты смогут забыть о своих разногласиях во имя общей борьбы против коммунизма. И, как показали хаос и междоусобицы, ознаменовавшие начало операции «единый фронт», американцам было трудно координировать и планировать свои собственные действия в отношении изгнанников. Примечательно, что сторонние наблюдатели, такие как британское министерство иностранных дел, скептически относились к подходу Амкомлиба к единому фронту, что указывало на его происхождение в специфических интеллектуальных рамках американских «освободителей» и покровительствуемых ими эмигрантов.

Проблемы ошибочных предположений и непоследовательной стратегии будут преследовать американские усилия по созданию эмигрантского политического центра. Они были особенно пагубны в отношении самого неотложного вызова, стоявшего перед единым фронтом, о котором американские планировщики думали на удивление мало: как группы эмигрантов, представляющие различные советские нации в изгнании, будут сотрудничать в политическом центре.

5

СТРОИТЕЛИ И ДИСЕКТОРЫ

Эмигрантское объединение и русский вопрос

В 1951 году группа русских эмигрантов написала гневное письмо в «Нью-Йорк Таймс» (The New York Times). А. Ф. Керенский, Б. И. Николаевский, Рафаил Абрамович и другие — все члены базирующейся в Нью-Йорке Лиги борьбы за народную свободу — жаловались на недавнюю речь государственного секретаря Дина Ачесона (Dean Acheson), отрывки из которой опубликовала газета. Ачесон связал агрессию сталинского режима за рубежом с «имперской русской традицией» экспансии и агрессии. Эмигранты возразили, что Ачесон ошибся в русской истории. Советский режим был гораздо более экспансионистским и жестоким, чем старая империя царей, что делало любые сравнения между ними неуместными. В любом случае, до 1917 года Россия уходила от худших аспектов своей имперской традиции, а на передний план русской жизни выходили «прогрессивные и либеральные элементы».

Оборонительное, если не сказать обидчивое, письмо изгнанников в американскую ежедневную газету обнажило дилемму, с которой они сталкивались при обсуждении многонациональной империи. Для антикоммунистических эмигрантов было вполне естественно обращаться к прошлому, чтобы обосновать свое видение свободной России. Однако опора на историческую Россию означала необходимость защищать ее от обвинений в том, что она была имперской «тюрьмой народов», как ее знаменито назвал Ленин. Будучи дореволюционными социалистами, авторы письма утверждали, что истинная Россия — это не царская империя как таковая, а скорее Россия «прогрессивных и либеральных элементов», связанная с конституционным периодом с 1906 по 1917 год — разумеется, та Россия, частью которой авторы были до своего изгнания. Однако либерализирующаяся Россия, которую приняли эмигранты, просуществовала лишь короткий период, оказавшись зажатой в хронологическом порядке между веками нереформированного самодержавия и тремя десятилетиями коммунистического правления. Почему этот предполагаемый демократический и неимперский интеррегнум был более подлинной версией национального прошлого, чем то, что было до или даже после него?

В этой главе исследуются национальные проблемы, которые преследовали проект по объединению русских эмигрантов, тайно финансируемый Управлением политической координации в составе ЦРУ. Эмигрантские переговоры по созданию политического центра под эгидой Американского комитета за свободу народов России (Amcomlib) споткнулись о национальный вопрос: этнические русские и выходцы из национальных меньшинств СССР оказались неспособны работать вместе. Несомненно, из-за своего конечного провала попытка УПК-ЦРУ объединить русских и нерусских советских эмигрантов привлекла мало внимания ученых. В нескольких исследованиях Радио Свобода (Radio Liberty) упоминаются эмигрантские истоки радиостанции, но при этом дается лишь поверхностный анализ политических споров изгнанников. Недавняя статья Симо Микконена (Simo Mikkonen) дает гораздо более полный отчет о политике США в отношении советских эмигрантов. Однако работа Микконена предлагает неполное изложение важнейшего вопроса конкурирующих национализмов в этом предприятии.

Русская национальная идентичность дает поучительную основу для переоценки проекта единого фронта. Переговоры о создании эмигрантского единого фронта под эгидой ЦРУ породили далеко идущие дебаты о русской государственности и нации, поскольку непосредственная борьба против советского государства оказалась в тени споров о том, какая структура заменит его после свержения коммунистического правления. Проявились резко отличающиеся национальные требования. Большинство нерусских эмигрантов требовали немедленного признания независимости своих наций от России. Напротив, русские стремились создать многонациональное государство, по размерам сопоставимое с СССР или империей Романовых, хотя они и были готовы поддержать будущую Россию как более свободную федерацию, а не централизованное государство. Таким образом, план ЦРУ по созданию голоса русского и советского народов за рубежом имел неожиданное последствие: он оживил и отрепетировал основные дилеммы о значении национальной идентичности в современной России.

Россия прошлых лет

Отправной точкой для эмигрантских дискуссий о русской идентичности является то, что можно назвать «имперским комплексом», который осложнял самосознание русских в современную эпоху национализма и национальных государств. Как утверждал Джеффри Хоскинг (Geoffrey Hosking), преобладание имперской государственности на протяжении всей современной российской истории препятствовало созданию сплоченной русской нации. Царское правление ограничивало формирование этнической национальной идентичности в России, продвигая по сути вненациональную форму государственной легитимности и одновременно препятствуя возникновению того типа гражданского общества среднего класса, которое было типичным поборником современного национализма в других европейских контекстах. В результате «русскость» оставалась фрагментированным понятием, зажатым между гражданской и этнической полярностями, которые четко передаются в русском языке прилагательными «российский» (государственный или гражданский русский) и «русский» (этнический русский).

Тот факт, что русская идентичность несла в себе различные гражданские и этнические идиомы, является важнейшим открытием. Это во многом объясняет позицию по национальному вопросу либералов поздней империи, которые были уверены, что приход демократического правления решит взаимосвязанные национальные проблемы империи, объединив ее народы в «российской» идентификации. Безусловно, советская власть переформулировала русскую проблему. Уже отвергнутая многими национальными меньшинствами до 1917 года, демократическая общероссийская модель была разбита во время Русской революции и Гражданской войны, когда империя разлетелась на национально определенные фрагменты. Коммунистическая диктатура вновь собрала империю, но сделала это таким образом, что институционализировала многонациональность под видом якобы федеративного советского государства. Тем не менее, русское «имперское сознание» в его царской форме продолжало жить в России за рубежом и, возможно, даже укрепилось, когда этнические русские взаимодействовали с другими этническими группами, покинувшими империю до или после 1917 года.

Имперская и революционная история и идентичности заняли центральное место в проекте эмигрантского единого фронта по простой причине: многие из эмигрантов, активно участвовавших в этом эпизоде холодной войны, были политическими деятелями в позднеимперский период и сохраняли сильную идентификацию с гражданским и многонациональным понятием России, которое было общепринятым в то время. Фактически, все русские эмигранты, вовлеченные в единый фронт, верили, что надлежащие границы России простираются далеко за пределы районов преимущественно этнического русского расселения, при этом стойко отрицая, что такое будущее государство будет представлять собой империю. Вместо этого, по их мнению, Россия была целостной многонациональной нацией, «семьей народов», связанных общим прошлым и будущим. Нерусские народы, находящиеся в настоящее время внутри России — за исключением прибалтийских народов, которых русские признавали жертвами советской агрессии и которым, следовательно, разрешалось уйти — останутся там и после падения Советского Союза. С. П. Мельгунов, историк-эмигрант, бывший одним из главных лидеров изгнанников, называл «историческим абсурдом» предположение, что нерусские народы Советского Союза захотят отделиться от русского ядра.

Хотя все эмигранты разделяли «российскую» позицию, они тем не менее формулировали различные ее варианты. На правом фланге эмигрантского политического спектра находился Народно-трудовой союз, который находился в процессе отказа от своего межвоенного полуфашистского облика. Лидеры Союза были склонны рассматривать Россию как имперскую нацию в самом прямом смысле, которая естественным образом сплавит воедино различные «народы России» — какими они представляли советских нерусских — благодаря своей более развитой культуре. Эта позиция восходила к консервативному национализму царского периода, который обычно ассоциируется с термином «русификация», понимаемым как навязывание русского языка и культуры другим народам империи.

Другие организации, участвовавшие в переговорах о едином фронте, отстаивали единство России, но делали это способами, подчеркивающими гражданские ценности, а не этническое русское культурное доминирование НТС. Ближе всего к солидаристам был Союз борьбы за свободу России Мельгунова, который подчеркивал, что демократия приведет к слиянию народов России. Самая сильная альтернатива НТС исходила от эмигрантской левой, организованной в нью-йоркской Лиге, которая придерживалась более федеративного видения России. Видный меньшевик Рафаил Абрамович защищал единство России, но делал это на том основании, что отделение нерусских народов привело бы к «бесконечной цепи межнациональных и межплеменных войн и “балканизации” всего евразийского субконтинента». Если же, напротив, освобожденные народы СССР смогут провести свободные плебисциты, чтобы решить свою судьбу, Абрамович и другие левые полагали, что они наверняка останутся с Россией, создав прогрессивную форму многонациональной государственности, лишенную имперских ассоциаций. Оставшаяся русская группа в едином фронте, власовский Союз борьбы за освобождение народов России (SBONR), стояла близко к Лиге по национальному вопросу, хотя некоторые ее члены склонялись к более жестким позициям НТС или Мельгунова. Какими бы важными ни были эти политические различия, все этнические русские, участвовавшие в дискуссиях по созданию финансируемого американцами единого фронта, стремились воссоздать Россию как многонациональное, «российское» государство.

Когда они начали свои обсуждения, у эмигрантов были основания полагать, что позиция Амкомлиба по национальному вопросу была схожа с их собственной. Первоначальная концепция единого фронта УПК, казалось, восходила к унитарным и общероссийским идеям, преобладавшим в царской империи. Показательным стало изменение названия Амкомлиба с «Американского комитета по освобождению народов СССР» на «народов России» в качестве явной уступки русским эмигрантским группам. На организационном уровне УПК решил начать переговоры о создании единого фронта со встреч исключительно русских групп с намерением привлечь нерусские организации позже. В первоначальных планах просто говорилось, что «крайне важно, чтобы Политический центр включал представителей этнических групп, отличных от великороссов», — формулировка, предполагавшая, что участие нерусских групп будет ограниченным и избирательным. В этом смысле операция «единого фронта» имела прорусскую окраску, отражавшую консервативные и русофильские наклонности ее архитекторов, Джорджа Кеннана и Роберта Ф. Келли. Действительно, в своих мемуарах, написанных годы спустя, Кеннан вспоминал свое раздражение по поводу нерусских эмигрантских групп, которые, казалось, хотели вести войну «не против Советского Союза как такового, а против русского народа».

Позиция Амкомлиба (Amcomlib), однако, была двусмысленной и плохо продуманной. Безусловно, план УПК сначала организовать русские организации имел определенный смысл, так как было бы трудно развить «дух взаимного доверия» и привычки «совместной работы», если бы русские и нерусские эмигранты были объединены в одну кучу с самого начала. Однако в ранних планах, написанных Келли, на удивление мало внимания уделялось нерусским эмигрантским организациям, что позволяет предположить, что планировщики УПК не понимали, насколько трудно будет убедить их эмигрантских клиентов работать поверх национальных границ. Насколько у Амкомлиба и был последовательный подход к национальному вопросу, он воплощался в концепции «непредрешенчества», согласно которой будущие политические системы и границы должны были определяться демократическим путем только после окончания советского правления. Некоторые русские надеялись, что непредрешенчество отговорит нерусских эмигрантов от агитации за немедленное признание независимой государственности их народов. Но такое чтение кофейной гущи было ошибочным: прежде всего, американцы приняли непредрешенчество в надежде, что оно позволит им полностью избежать проблемы конкурирующих национализмов в едином фронте. В итоге Амкомлиб намекал на поддержку русских идей будущего «российского» государства, не одобряя их в явном виде — позиция, которая порождала ложные надежды и конечный раздор.

Даже поверхностный взгляд на нерусских эмигрантов в Германии должен был избавить Келли от его двусмысленной позиции по национальным вопросам в эмиграции. Основные эмигрантские организации, представлявшие нерусские народы, и особенно украинское население «перемещенных лиц» (DP, ди-пи) в Германии — которое, следует отметить, было в несколько раз многочисленнее этнического русского, — рассматривали советскую власть как равнозначную русскому империализму и требовали немедленного признания своей независимости от нее. Такая повестка национального освобождения была особенно распространена среди организаций, возглавляемых старыми эмигрантами, которые претендовали на представительство правительств, получивших, а затем потерявших независимость во время Гражданской войны в России. Разумеется, нерусские эмигранты второй волны иногда были менее привержены идее достижения независимости своего народа любой ценой. Тем не менее, военные когорты также включали ярых националистов из Западной Украины и Западной Белоруссии, которые сражались против советской власти в партизанских движениях во время и после войны, прежде чем бежать на запад. Неудивительно, что когда просочились сведения о встречах русских организаций в отдаленных местах Германии, спонсируемых загадочной американской организацией, нерусская эмигрантская пресса, не теряя времени, обрушилась на то, что она видела как капитуляцию американцев перед русскими империалистами.

Завеса падает: Амкомлиб и эмигранты

Националистические устремления нерусских составили тот контекст, в котором Амкомлиб и русские эмигранты разошлись по национальному вопросу. Первая встреча русских групп в январе 1951 года в небольшом баварском городке Фюссен закончилась раздором. Почти единогласно русские организации потребовали, чтобы единый фронт преследовал цель «сохранения единства семьи свободных народов России»; они также настаивали на организационных мерах, которые дали бы русским группам контроль внутри создаваемого ими единого фронта, включая вопросы привлечения нерусских организаций. С опозданием осознав, что такие шаги сделают участие нерусских в едином фронте практически невозможным, Амкомлиб отклонил оба требования. Возможно, неожиданно для эмигрантов, Американский комитет показал, что он не позволит русским доминировать в американском проекте и навязывать ему свою великорусскую повестку. Чувствуя себя обманутыми, русские ответили на ультиматум Амкомлиба в Фюссене разрывом переговоров.

Как оказалось, неудачный исход в Фюссене был лишь началом проблем Амкомлиба. В эмигрантские дела вмешалась еще одна проблема: общественное мнение в русских эмигрантских общинах на Западе. В частности, скандал вокруг Д. Ю. Далина, давнего меньшевика и члена нью-йоркской Лиги, политизировал вопрос единого фронта внутри русской диаспоры. Шумиха началась с недоразумений и раздутого самолюбия, как это часто бывало в эмигрантских конфликтах. Репутация Далина как комментатора советских дел в Америке времен холодной войны, казалось, делала его подходящим кандидатом на роль в едином фронте. На самом деле Далин был слишком американцем в буквальном смысле. Пытаясь обеспечить русское национальное реноме единого фронта, Амкомлиб запретил гражданам США принимать участие в совещании в Фюссене. Далин, натурализованный американский гражданин, проигнорировал это условие и поехал в Фюссен, но лишь для того, чтобы представитель Амкомлиба Спенсер Уильямс (Spencer Williams) указал ему на дверь.

Последствия этого отказа не заставили себя ждать. Через месяц после Фюссена Далин предпринял фронтальную атаку на Амкомлиб в статье во влиятельном американском левоцентристском журнале «Нью Лидер» (The New Leader). Не стесняясь в выражениях, Далин раскритиковал «офицеров разведки США» за союз с монархистами, реакционерами и фашистами, такими как НТС — которых он коллективно назвал «не теми русскими» — за счет «широких масс продемократических русских». Далин (Dalin) также подробно описал провал встречи в Фюссене, вину за который он возложил на вмешивающихся американцев, отдававших «приказы по кабелю» из Вашингтона. В сокрушительном вердикте Далина Амкомлиб представал коварным, наивным и некомпетентным одновременно.

Статья Далина была открытым вызовом Амкомлибу. Она нарушила джентльменское соглашение, заключенное эмигрантами с Амкомлибом, о сохранении переговоров о едином фронте в тайне до достижения прогресса. Что было еще более табуированным, Далин разоблачил связь Амкомлиба с разведывательными службами, что было секретом полишинеля для многих эмигрантов, но стало бы шоком для американской общественности. Скандал с Далиным также наводил на мысль о существовании разногласий среди американских антикоммунистов, так как эмигранту удалось опубликовать свой упрек в «Нью Лидер», бывшим редактором которого был не кто иной, как глава Амкомлиба Юджин Лайонс (Eugene Lyons). Пожалуй, хуже всего было то, что новости о скандалах и столкновениях в Германии создали в Вашингтоне впечатление, что операция вышла из-под контроля. В сентябре 1951 года официальные лица в Государственном департаменте выразили скептицизм относительно того, «разумно ли ожидать, что группы, формирующие Политический центр, продолжат работать вместе с какой-либо сплоченностью». Опасение было обоснованным, даже несмотря на то, что Амкомлиб (Amcomlib) сам накликал часть беды своим неуклюжим обращением с Далиным.

Если неразбериха вокруг Далина и Фюссена породила сомнения в Вашингтоне, то ее влияние на русскую эмиграцию было еще более радикальным. Было, пожалуй, неизбежно, что некоторые части диаспоры отреагируют с презрением на новости о таинственных событиях в Баварии. Статья Далина дала теперь эмигрантам основания отвергать усилия по объединению как иностранное предприятие — более того, закулисную операцию разведки — а не подлинное начинание изгнанников, каким его представлял Амкомлиб. Русские монархисты, которых американский проект обошел стороной, не теряя времени, атаковали эмигрантов, собравшихся в Фюссене, как «самозванцев, незаконно претендующих на право говорить от имени всей русской (rossiiskaia) эмиграции». С точки зрения некоторых монархистов, действия эмигрантов были троекратным предательством, ибо они представляли собой незаконный захват власти в эмиграции, подчинение русских национальных интересов иностранной державе и, по крайней мере потенциально, предприятие, которое могло привести к территориальному расчленению России в будущем.

По иным причинам разоблачения Далина также нанесли ущерб репутации проекта среди демократических и левых русских эмигрантов, большинство которых находилось в Соединенных Штатах. Для них обвинения Далина подтверждали мысль о том, что эмигранты, участвующие в проекте Амкомлиба (Amcomlib), вступают в неприемлемые альянсы с ненавистным НТС. Далин также подтвердил подозрения эмигрантов в том, что усилия по объединению были пагубным предприятием, направляемым из-за кулис правительством США. После его статьи критика единого фронта появилась в «Новом русском слове», многолетнем нью-йоркском издании, ориентированном на демократические политические круги. Почему, спрашивал один из эмигрантов, якобы «демократические представители» использовали «методы Политбюро» — секретность и заговоры — в Фюссене? Идя еще дальше, социалистка первой волны Екатерина Дмитриевна Кускова высказала мнение, что переговоры были начинанием «без фундамента» в зарубежной России, не считая поиска финансовых синекур. Таким образом, эмигранты, принимавшие участие в едином фронте, вышли из него с подорванной репутацией практически во всех частях диаспоры — разумеется, это был результат, прямо противоположный тому, чего надеялся достичь Амкомлиб.

Если резонанса в русской прессе было недостаточно, то скандал вокруг Далина породил трещины и внутри проекта единого фронта. Неудивительно, что члены Амкомлиба (Amcomlib) были в ярости на Далина (Dalin). Как обсуждалось в главе 4, революционное прошлое многих членов нью-йоркской Лиги с самого начала было политической обузой. Нападки Далина (Dalin) на единый фронт еще больше настроили американцев против Лиги. Почувствовав слабость противника, соперники Лиги по единому фронту, и прежде всего НТС (NTS), предприняли попытку подорвать позиции Лиги, потребовав, чтобы она формально отреклась от своего соратника Далина (Dalin). НТС ухватился за туманный эпизод, в котором лидеры Лиги во главе с Далиным пытались организовать «Демократическую конференцию» в Германии через несколько месяцев после Фюссена, стремясь тем самым взять единый фронт в свои руки. Эти обвинения, возможно, были преувеличены: члены Лиги, со своей стороны, обвиняли своих врагов в циничном создании призрака «меньшевистского заговора» против американских усилий по объединению. Где бы ни лежала истина, скандал с Далиным (Dalin) нанес долгосрочный ущерб эмигрантской левой — особенно когда Керенский, который всегда чувствовал себя в Лиге на вторых ролях, покинул организацию, чтобы возглавить небольшую партию под названием «Русское народное движение» (РНД), которой Амкомлиб предложил место за столом в следующем раунде переговоров. Очевидно, конфликт принял деструктивную динамику, обычную для многих конфликтов в русской эмиграции, когда идеологические споры и личные раздоры переплетались и выходили из-под контроля.

План Келли (Kelley) создать политический центр, который объединил бы антикоммунистические эмигрантские сообщества, привел к обратному результату. Публичное предание Далиным (Dalin) огласке дебатов об идеологии, сотрудничестве с врагом в годы войны и американском лидерстве обострило текущие столкновения между эмигрантскими группами внутри спонсируемого американцами фронта и заставило некоторых эмигрантов усомниться в мудрости сотрудничества с Американским комитетом. Перессорившиеся между собой и изолированные от широкой диаспоры, русские в едином фронте нисколько не походили на тот «центр национальных надежд», которым Кеннан (Kennan) надеялся его видеть.

Анатомия России: Висбаденская конференция

Шум, поднятый скандалом с Далиным, не скрыл основного факта: Соединенные Штаты были главным и даже незаменимым источником финансирования для эмигрантских антикоммунистических проектов всех видов. Несомненно, признавая эту реальность, эмигрантские организации, связавшие свою судьбу с Амкомлибом, изъявили готовность вернуться за стол переговоров. Что наиболее важно, НТС, который использовал тактику раскола в Фюссене и даже демонстративно покинул заседание до его окончания, теперь пошел на уступки в своей позиции по национальному вопросу, чтобы возобновить переговоры.

Примирительная позиция солидаристов во многом была связана с появлением в Европе нового представителя Амкомлиба: Исаака Дон Левина (Isaac Don Levine). Левин казался уникально квалифицированной фигурой для задачи управления доктринерски настроенными и гордыми эмигрантами. Выросший на Украине в семье сиониста, Левин вернулся в страну своего рождения как первый «буржуазный» американский корреспондент в революционной России и рассказывал истории о своей поездке в знаменитом бронепоезде Л. Д. Троцкого во время Гражданской войны. После короткого периода в качестве коммунистического «попутчика» Левин нашел свое призвание в качестве ярого антикоммунистического автора газет Херста (Hearst). Он был в центре нескольких громких антикоммунистических дел в США, выступая в качестве «литературного негра» (ghostwriter) при написании мемуаров советских перебежчиков Вальтера Кривицкого и Виктора Кравченко (до и после войны соответственно) и поддерживая обвинения Уиттекера Чемберса (Whittaker Chambers) в шпионаже в пользу СССР против чиновника Госдепартамента Олджера Хисса (Alger Hiss). Левин был публицистом, а не политиком — факт, который вскоре дал о себе знать. Но его антикоммунистические страсти совпадали со страстями эмигрантов, и лидер НТС В. М. Байдалаков принял Левина как друга организации, который «терпеть не может социалистов и марксистов».

Стремление к компромиссу проявилось, когда русские эмигранты снова встретились под эгидой Амкомлиба в августе 1951 года, на этот раз в Штутгарте. Эмигрантским организациям наконец удалось выработать коллективную позицию по вопросу о будущей российской государственности, которая получила одобрение американцев, хотя и только после мучительно медленного торга по поводу формулировок конкретных документов. На встрече был создан орган под названием Совет освобождения народов России (СОНР). Программа новой организации включала положения по национальному вопросу, которые были либеральными по любому определению: все «народы России» имели «право свободно определять на основе национального голосования свою собственную судьбу». В то же время эмигранты приняли отдельную, не имеющую обязательной силы резолюцию по национальному вопросу, призывавшую к «сохранению единства семьи свободных народов России» на основе «федерации и культурно-национального единства». Казалось, возник компромисс, который сохранял за Амкомлибом свободу действий в национальных проблемах, при этом позволяя русским выступать за квазиимперское, «российское» будущее.

Однако недели после Штутгарта обнажили глубокую пропасть, которая все еще существовала между русскими и их американскими покровителями по национальному вопросу. Решения, принятые в Штутгарте, предписывали пяти русским организациям, составляющим СОНР, начать переговоры с нерусскими организациями с целью включения последних в единый фронт. Неудивительно, что русские, делегированные для привлечения нерусских к столу переговоров, не добились большого успеха. Отправленный в Париж в качестве посланника СОНР, Керенский вел себя «крайне властно», представляя «приглашение, направленное национальностям, как привилегию, которую последние должны заслужить, проявляя должное почтение к русским», как утверждалось в более позднем отчете Амкомлиба. По крайней мере один из русских участников СОНР согласился с тем, что отношение русских к нерусским было ошибочным. Лидер СБОНР Б. А. Троицкий-Яковлев (B. A. Troitskii-Iakovlev) жаловался, что русские вели себя так, будто они были «старшими братьями» нерусских — покровительственное отношение, которое приводило последних в ярость и ставило в неловкое положение их американских покровителей.

В конце концов, раздосадованный Левин взял дело в свои руки, заманив несколько нерусских организаций к участию в переговорах с русскими, отчасти пообещав выплачивать регулярные субсидии каждой участвующей организации. (Даже тогда все украинские организации отказались участвовать.) Между тем активное участие Левина в вербовке нерусских организаций вызвало «возмущение» среди русских, которые считали, что, ведя сепаратные переговоры с сепаратистскими группами, он «превышает свои полномочия» как представитель Амкомлиба. В чем-то русские были правы. Амкомлиб подчеркивал, что единый фронт должен быть «подлинным созданием советской эмиграции» и что отношения между американцами и эмигрантами должны подобать отношениям «между союзниками, между партнерами, которые связаны общим делом». Такая риторика окажется серьезным конструктивным недостатком проекта, ибо она позволяла эмигрантам утверждать, что вмешательство Амкомлиба — такое как злосчастные переговоры Левина с нерусскими — является нарушением национальной легитимности всего проекта.

Таковы были неблагоприятные истоки Висбаденской конференции, созванной в ноябре 1951 года, на которой нерусские впервые вошли в финансируемый ЦРУ проект единого фронта. Хрупкий компромисс, достигнутый в Штутгарте между Амкомлибом и его русскими эмигрантскими клиентами, потерял значение, когда русские эмигранты вступили в конфликт с грузинами, белорусами, азербайджанцами, армянами, северокавказцами и представителями Центральной Азии, собравшимися в гессенском городке. Хотя русский язык был языком межнационального общения (lingua franca) на встрече, русские и нерусские обнаружили, что говорят на разных языках. По словам делегата от Союза народов Северного Кавказа Абдурахмана Геназовича Авторханова-Кунты (Abdurakhman Genazovich Avtorkhanov Kunta), Керенский выказал «трагическое непонимание менталитета “националов”». Неустанно защищая честь России, жаловался Авторханов (Avtorkhanov), Керенский выражал лишь «недоумение», когда нерусские жаловались на зависимость своих народов от Москвы.

Висбаденская конференция вылилась в холодную войну между самопровозглашенными представителями советских наций: русские противостояли блоку из представителей народов меньшинств. В напряженных и прерывистых переговорах разногласия возникали по любой мыслимой теме: является ли текущая конференция «суверенным» собранием, которое отменяет соглашения русских в Штутгарте (точка зрения нерусских), или же она является их продолжением (мнение русских); должна ли платформа единого фронта автоматически восстанавливать независимость «свободных народов, потерявших независимость в результате оккупации советской властью» (как настаивала грузинская делегация), или же она должна придерживаться строгого «непредрешенчества» в вопросах будущего суверенитета (позиция русских); и должна ли создаваемая организация предоставить паритет русским и нерусским (требование нерусских) или же должна следовать трехчастной структуре, включающей отдельные группы русских, нерусских и «общественных деятелей» (как призывали русские).

Символом тупика в Висбадене стала неспособность дать название организации, которую пытались создать собравшиеся эмигранты. Нерусские отказывались принадлежать к организации, в названии которой есть слово «Россия», в то время как русские так же не желали расставаться с этим определением. В совместном заявлении, составленном в результате мучительных переговоров в конце конференции, название организации было оставлено пустым. Эта, казалось бы, мелкая деталь представляла собой вопрос принципа: нерусские вообще отказывались признавать себя «народами России». Таким образом, нерусские отвергли русское первенство в едином фронте, а также многонациональное определение России, которое его оправдывало.

В ходе полных напряжения переговоров русские уступили в удивительной степени. Столкнувшись с отказом Левина поддержать их требования — и на фоне многочисленных заламываний рук и сетований — русские в конечном итоге пошли на решающие уступки нерусским. В конечном счете русские эмигранты согласились на принцип численного паритета в организации единого фронта между русскими организациями, с одной стороны, и нерусскими — с другой, — шаг, который похоронил надежды на то, что русские смогут осуществлять контроль над проектом. В символическом смысле, таким образом, русские пожертвовали своей особой ролью лидеров многонациональной российской нации, получив взамен лишь формальное представительство, полагающееся самой многочисленной этнической группе в СССР. Фактически русские, казалось, признали, что они представляют чисто этническую нацию, — например, когда Керенский назвал Бюро из пяти русских организаций «русской (russkaia) группой», а не «российской» (rossiiskaia). Без сомнения, сложившаяся ситуация должна была быть фрустрирующей и даже необъяснимой для русских делегатов. Как сетовал во время висбаденских заседаний делегат от СБСР В. П. Никитин: «Мы должны пересмотреть фундаментальные вопросы и признать, что все, что мы хотели сделать, все, что мы считали в каком-то смысле незыблемым, развалилось».

В ходе своей медленной капитуляции перед требованиями нерусских и Амкомлиба русские лидеры с трудом находили убедительные аргументы в пользу многонациональной России. Одной из распространенных позиций была апелляция к общественному мнению в СССР: утверждалось, что сепаратистский национализм эмигрантских групп диссонирует с более гармоничным состоянием национального сосуществования на родине. Весьма вероятно, что в аргументе русских была доля истины: риторика национального освобождения нерусских эмигрантских групп, вероятно, не разделялась широко массами народов меньшинств в СССР в ранний послевоенный период. Однако эти аргументы не возымели действия, и не только потому, что антикоммунистам было неловко хвалить текущие события в Советском Союзе. «Железный занавес» означал, что русские не могли привести доказательств своих утверждений о советских народных настроениях. В ограниченном мире спонсируемых американцами конференций национальные чувства народов СССР измерялись голосами их эмигрантских представителей, а те в сумме давали громкий хор национальных обид.

Поскольку советское настоящее было проблемной территорией, русские эмигранты обратились к истории, чтобы обосновать свою веру в многонациональное, «российское» будущее. В Фюссене Мельгунов провозгласил, что народы России объединены «историческим прошлым страны, ее трагической судьбой при большевизме и ее будущим». Звонкое провозглашение историка не нашло поддержки в инициативе единого фронта. Даже если оставить в стороне враждебную аудиторию по другую сторону стола переговоров, Мельгунову было трудно сформулировать поучительную историю многонациональной России. Вместо того чтобы цементировать единую нацию, «трагическая судьба» коммунизма вполне могла разделить эмигрантских представителей советских народов в их собственных национальных воспоминаниях о том, как они стали жертвами. Не более ясным был и призыв Мельгунова к «историческому прошлому» досоветского периода как к основе для многонациональной государственности. Как было описано в начале главы, империализм царей был дискредитирован, а демократическая революция 1917 года не смогла создать жизнеспособное демократическое многонациональное государство. Таким образом, оказалось трудно опереться на исторический опыт, чтобы придать форму видению будущего многонациональной России у эмигрантов, не говоря уже о том, чтобы привести аргументы, которые могли бы убедить нерусских и Амкомлиб.

Русские считали ситуацию, в которой они оказались в Висбадене, глубоко несправидной. Термины, в которых они формулировали свои обиды, затрагивали вопрос русского имперского комплекса. Например, русские жаловались, что полный паритет между русскими и нерусским в СОНР был несправедлив. В то время как русские группы включали многочисленных русифицированных украинцев, грузин и так далее, в нерусских группах этнических русских не было — обстоятельство, которое, казалось, давало народам меньшинств общее численное преимущество в едином фронте. Если такая жалоба и отражала жесткую тактику ведения переговоров, ее нельзя сбрасывать со счетов как простое софистиканство. Как и следовало ожидать, некоторые ассимилированные, русскоговорящие украинцы или другие действительно вступали в русские группы, отчасти потому, что отвергали риторику национального освобождения, преобладавшую в организациях их собственных народов. В подлинном смысле русские эмигрантские организации были «российскими» (rossiiskii), а не «русскими» (russkii) по своему этническому составу, и этот факт, казалось, ставил этнических русских в невыгодное положение в политике национального представительства внутри единого фронта.

Русские организации были rossiiskii как в риторике, так и в идеологии. Хотя и в разной степени, все нерусские организации выступали против советско-русского господства и требовали безусловного права на независимость. Напротив, русские организации строились вокруг политических идеологий, и, как подчеркнул эпизод с Далиным (Dalin), они были склонны к изнурительным внутренним дебатам. В этом смысле русские организации также были rossiiskii, поскольку их повестку нельзя было свести к этническому национализму. Как указывал Николаевский (Nikolaevskii) в Висбадене (Wiesbaden), русские организации были «психологически» неспособны создать сплоченный русский фронт так, как это сделали их нерусские коллеги — как ни странно, учитывая невероятное этническое разнообразие, которое представляли меньшинства.

В каком-то смысле rossiiskii характер организаций эмиграции шел в ущерб их способности артикулировать этнические национальные требования; это было эхом обсуждаемого Хоскингом процесса, посредством которого имперская государственность подавляла русскую этническую национальность на протяжении всей российской истории. Русские эмигранты зашли в тупик на переговорах, будучи более не в силах навязывать свое видение России как многонационального государства, но и не чувствуя себя полностью комфортно в статусе лишь представителей одной из многих этнических наций.

В конечном итоге российские представители оказались неспособны смириться с жертвами по национальному вопросу, на которые они пошли. Непосредственным последствием конференции стало столкновение между русскими и представителем Амкомлиба Левиным по поводу статуса конференции и органов, которые должны были продолжить её работу. Коммюнике, подписанное в Висбадене (Wiesbaden), предписывало создание «Международной комиссии» для продолжения дискуссий, но русские организации отказались направлять в неё делегатов, вместо этого продолжая заседать в своем Бюро пяти партий. Разъяренный Левин объявил, что русские организации нарушили решения конференции, и прекратил их финансирование со стороны Амкомлиба, что побудило Мельгунова и Керенского выступить с язвительными нападками на своих вчерашних американских спонсоров в эмигрантской прессе. Возражения русских были по крайней мере частично оправданы, так как линия Левина на конференции была совершенно непоследовательной, если не сказать неуравновешенной.

Подлинной причиной ответной реакции русских против Амкомлиба, разумеется, было недовольство его подходом к национальному вопросу. С русской точки зрения, поддержка Левиным сепаратистских групп меньшинств в политическом центре представляла собой предательство как на личном, так и на национальном уровнях. Русские поспешили сделать выводы о долгосрочных американских намерениях на основе конференции. Как отмечалось в докладе американской разведки, русские группы чувствовали, что «Комитет занял слишком сильную позицию в пользу меньшинств, и они быстро делают из этого действия вывод, что Американский комитет, а вероятно, и правительство Соединенных Штатов, благоволят политике раздела территорий Советского Союза». Концептуальное расчленение русской нации, имевшее место в Висбадене, как опасались эмигранты, подготовило почву для её реального раздела в будущем.

Жертвы, принесенные Амкомлибу в национальном вопросе, были тем более болезненными, учитывая состояние общественного мнения в русской диаспоре, где идентичность rossiiskii была гегемонистской. Как заявлял Керенский во время конференции, русские, связанные с США, рисковали прослыть «расчленителями» (raschleniteli) России, что «вызовет ярость» других эмигрантов. Его предсказание сбылось. После Висбадена правые эмигранты в Париже собрали более тысячи подписей — немалое достижение в разобщенной эмиграции — под открытым письмом к Амкомлибу, в котором защищалось российское многонациональное государство и осуждался сепаратизм. Агент разведки Рышард Врага (Ryszard Wraga) описывает, как новости о совещаниях породили «поток острого шовинизма и державности (edinoderzhavnost) не только в среде правой (монархической) эмиграции, но и среди более умеренных кругов». Конечно, русские эмигранты отвергли бы ярлык шовинизма. Вместо этого они видели в своем народе жертву американских замыслов, иногда утверждая, что новая сверхдержава повторяет политику поощрения советских меньшинств, которую проводило гитлеровское Министерство оккупированных восточных территорий.

Еще более категоричная реакция на провал в Висбадене последовала со стороны подчеркнуто националистического НТС. Как описано в главе 4, НТС согласился участвовать в едином фронте неохотно и только как в средстве для усиления собственного влияния. Исходя из этой повестки, солидаристы (Solidarists) применяли агрессивную тактику на протяжении всех переговоров. На Штутгартской (Stuttgart) конференции несколькими неделями ранее лидеры НТС работали над тем, чтобы перетянуть РНД Керенского на свою сторону и обеспечить себе большинство в три голоса против двух внутри русского лагеря, якобы манипулируя бывшим премьером России как «марионеткой», играя на его «тщеславии». Хотя НТС оставался в Висбадене до конца и даже подписал итоговое коммюнике, вскоре они разошлись с другими русскими группами, заклеймив готовность других эмигрантов объединяться с сепаратистами как «бессилие» и «потерю веры в себя». В итоге НТС был готов вернуться в единый фронт только в том случае, если Амкомлиб передаст контроль над ним русским организациям. Поскольку после Висбадена это было политически невозможно, солидаристы — группа, которую, напомним, УПС обхаживало с особым усердием — покинули сцену со скандалом.

Лидеры НТС теперь ополчились на сам Амкомлиб. У них развилась сильная неприязнь к Левину, которая подпитывалась их традиционным антисемитизмом. Нетрезвая жена одного видного солидариста однажды спросила, почему «Донам» (Dons) позволяют представлять «русских». В то же время расчетливые солидаристы пытались отыграться на Амкомлибе, налаживая другие контакты в Вашингтоне, по-видимому, будучи убежденными в том, что Джордж Кеннан и специалист Госдепартамента по России Чарльз Болен (Charles Bohlen) ополчились на «Лайонса (Lyons) и компанию» за то, что те завели проект единого фронта в тупик. Очевидно, Поремский (Poremskii) основывал свои надежды на изменения в Амкомлибе на беседах с Николаем Набоковым (Nicholas Nabokov) (двоюродным братом знаменитого русско-американского писателя), который недавно стал генеральным секретарем поддерживаемого ЦРУ Конгресса за свободу культуры. Хотя эта попытка обойти Амкомлиб не изменила политику проекта единого фронта, вражда НТС с Левиным действительно вызвала разногласия внутри самого Американского комитета. В частности, Левин выражал гнев по отношению к другим членам Амкомлиба, которые якобы подрывали его авторитет, проводя «политику умиротворения» в отношении НТС. Конфликты между различными фракциями эмиграции спровоцировали раскол в американских освободительных кругах, став ярким напоминанием о том, что американцы и эмигранты были частью единого политического поля.

Затянувшаяся агония: Кампания за единство удваивается

Несмотря на позорный шум в Висбадене и после него, Амкомлиб не желал отказываться от проекта единого фронта. Разумеется, первоначальный оптимизм, лежавший в основе плана УПС-ЦРУ, исчез. Левин покинул конференцию в ярости на русских эмигрантов, которые «не проявляют никакого интереса к борьбе с большевизмом», «живут и работают в полном отрыве от советской жизни и мыслят какими-то устаревшими анахронизмами», и даже занимаются «мошенничеством», что, вероятно, относилось к непрекращающимся просьбам эмигрантов о деньгах. Левин теперь выражал больше доверия нерусским группам, хотя и добавил, что они охвачены «безумным шовинизмом».

Ворчание Левина предвещало более жесткий подход к будущему сотрудничеству. Попытка Амкомлиба заставить эмигрантов вернуться за стол переговоров косвенными методами — а именно путем публикации «Беспартийного призыва», подписанного эмигрантами, не связанными с политическими организациями, — не нашла отклика. Однако Левину удалось снова собрать участников Висбадена в городке Штарнберг (Starnberg) под Мюнхеном в июне 1952 года, предложив им четкий стимул для сотрудничества. Амкомлиб объявил, что через несколько месяцев запустит масштабную радиостанцию, вещающую на СССР; если к тому времени не будет создан эмигрантский политический центр, комитет будет «вынужден нанимать собственный персонал из рядов эмиграции без учета политической принадлежности».

Гамбит с привязкой участия эмигрантов в едином фронте к конкретной антисоветской операции возымел определенный эффект. Для эмигрантов радио было важно из-за возможностей, которые оно могло предложить для антисоветской работы, а также из-за его потенциала стать крупным работодателем. Действительно, требование о том, чтобы эмигранты контролировали кадровый состав предлагаемой радиостанции, было практически единственным, в чем русские и нерусские эмигрантские группы смогли согласиться на заседаниях единого фронта. Во многом благодаря этому соображению единый фронт принял новое воплощение после нескольких встреч в 1952 году, на этот раз как Координационный центр антибольшевистской борьбы (КЦАБ) — орган, который теперь включал равное участие русских и нерусских групп.

Снова американская щедрость купила готовность эмигрантов к сотрудничеству. Амкомлиб предоставил регулярные субсидии организациям, участвующим в КЦАБ, — средства, которые были тем более важны для эмигрантов из-за лишений, сопровождавших закрытие лагерей для перемещенных лиц Международной организацией по делам беженцев в 1952 году. Тем не менее, новая организация была слабым органом, как и следовало из её названия: это был рыхлый резервуар организаций («Координационный центр») с туманной миссией («антибольшевистская борьба», но чья и во имя чего?).

Причина недуга единого фронта оставалась неизменной: несовместимые национальные претензии, артикулируемые русскими, с одной стороны, и нерусскими — с другой. Ситуация осложнялась тем, что Амкомлиб стал рассматривать участие украинцев в проекте как необходимое условие. Украинское население из перемещенных лиц в Германии было относительно многочисленным, а постоянная критика Амкомлиба со стороны украинской диаспоры в Северной Америке раздражала. Между тем, украинцы стали важны для американских повесток Холодной войны. Как, вероятно, понимали руководители Амкомлиба, ЦРУ привлекало украинских эмигрантов в Германии для разведывательных и психологических операций, которые, стоит отметить, были масштабнее, чем соответствующие начинания Агентства, ориентированные на русских.

Проблема для Амкомлиба заключалась в том, что доминирующие силы в украинской эмиграции отвергали любые предложения о вступлении в единый фронт. Такие группы, как Организация украинских националистов, Украинский главный освободительный совет и Украинский национальный совет, заявляли, что могут сотрудничать только с теми группами, которые дадут «предварительное признание независимости Украины». У Амкомлиба по украинскому вопросу было только два пути, и оба были нежелательными. Политический центр мог попытаться привлечь авторитетные украинские группы, но такой шаг разгневал бы русских эмигрантов и, вероятно, привел бы к их выходу из политического центра. В качестве альтернативы русские участники единого фронта стремились заполнить украинскую пустоту в политическом центре путем принятия в КЦАБ «федералистских» организаций, то есть групп, которые признавали право своей нации на самоопределение, но надеялись остаться связанными с Россией в некой федеративной структуре после гипотетического падения коммунизма.

На первый взгляд, позиция русских казалась разумной. Как подчеркивали русские, требование признания независимости Украины в настоящий момент противоречило давней «непредрешенческой» позиции Амкомлиба, которая откладывала претензии на суверенитет до постсоветского будущего. Русские также ставили под сомнение легитимность украинских националистических групп в эмиграции, указывая не без оснований, что они состоят в основном из западных украинцев и не представляют менее националистически настроенных восточных украинцев.

Однако поддержка поддерживаемых русскими украинских федералистов казалась политически токсичной. Амкомлиб был полон решимости включить «величайшую массу эмиграции из СССР» в общий фронт, а допуск украинских федералистов закрыл бы дверь для участия гораздо более многочисленных и лучше организованных сепаратистских организаций. Более того, лидеры Амкомлиба скептически относились к жизнеспособности небольших и внутренне разделенных федералистских групп. Как жаловались американцы, многие украинские федералисты на самом деле принадлежали к русским организациям и, по-видимому, подрабатывали в качестве «националов» ради политической выгоды. Настойчивость русских в вопросе участия федералистов, даже ценой торпедирования всего единого фронта, объяснима только если учитывать более широкую дилемму русской идентичности. Пророссийские украинцы были осязаемым доказательством многонациональной нации, которую поддерживали русские — и само существование которой украинские националисты отрицали в принципе.

Американский комитет оказался «между Сциллой и Харибдой» в украинском вопросе, как объяснил Керенскому его новый глава адмирал Алан Г. Кирк (Alan G. Kirk). Кадровые изменения в Американском комитете ухудшили ситуацию. Обстоятельства ухода первого шефа Амкомлиба Юджина Лайонса (Eugene Lyons) в начале 1952 года не совсем ясны, но его враждебность к «антирусским» украинским группам сделала его фигурой, не идущей в ногу с направлением проекта единого фронта. Кирк, бывший посол в СССР, занял пост, но ушел в отставку через полгода, сославшись на проблемы со здоровьем. Его преемником стал другой военный с обширными знаниями о России: вице-адмирал Лесли К. Стивенс (Leslie C. Stevens), который недавно служил военно-морским атташе США в Москве и консультантом Объединенного комитета начальников штабов при УПС. Офис Амкомлиба в Мюнхене подвергся аналогичной перестройке. Левин вернулся в Соединенные Штаты, объявив о победе после создания КЦАБ, несомненно, с чувством облегчения. Его место занял сначала специалист по радио Форрест Макклуни (Forrest McCluney), а затем дипломат Отис Б. Свифт (Otis B. Swift), ни один из которых не говорил по-русски и не обладал глубокими знаниями в советских вопросах. Замена антикоммунистов российского происхождения Лайонса и Левина на «видных лиц», таких как военные и дипломаты, ослабила и без того ограниченную способность Амкомлиба ориентироваться в эмигрантской среде. Это также придало достоверности советской пропаганде, утверждавшей, что Амкомлиб был прикрытием для правительственной деятельности — чем он, конечно, и являлся.

Новое руководство Амкомлиба оказалось не на высоте задачи управления проектом единого фронта, и не только потому, что некоторым из них требовались переводчики. Стивенс был склонен к публичным оплошностям, например, когда он объявил перед залом эмигрантов в Нью-Йорке, что «каждый русский предлагает свое решение русской проблемы» — заявление бестактное, хотя, возможно, и не совсем лишенное истины. Более серьезной была неспособность Амкомлиба выработать четкую позицию по разделяющему вопросу о федералистских и националистических украинских группах. Амкомлиб придерживался принципа «сбалансированного приема», обещая принять в организацию единого фронта и федералистов, и сепаратистов — позиция, которая сводилась к попытке «уходить от вопроса до бесконечности», как выразился Спенсер Уильямс из Амкомлиба. При Стивенсе Амкомлиб проводил две противоречащие друг другу политики одновременно: штаб-квартира в Нью-Йорке отправила делегацию американских украинцев в Европу для налаживания отношений с украинскими националистами, в то время как мюнхенский офис давал обещания русским эмигрантам об участии федералистов. Когда Стивенс посетил Мюнхен в марте 1953 года, он умудрился запутать всех, «признав справедливость присутствия в центре как федералистов, так и сепаратистских укр-ов [sic]», но также провозгласив, что «Комитет не одобряет федералистов».

Непоследовательность Стивенса, не говоря уже о его использовании этнических оскорблений, были ранами, нанесенными Амкомлибом самому себе. Его неудача в разрешении головоломки с федералистами и сепаратистами была, пожалуй, более простительной. Неясно, как можно было решить вопрос о допуске украинцев в единый фронт, ибо он затрагивал самую суть различных вариантов русской национальной идентичности. Была ли Россия многонациональной или этнической нацией? Это была проблема, которую невозможно было исправить никаким количеством американских денег и власти.

* * *

Таким образом, проект УПС-ЦРУ по созданию единого фронта потерпел серьезную неудачу. Он был нацелен на то, чтобы активизировать политических активистов из числа эмигрантов, но вместо этого оставил их ослабленными и деморализованными. Он стремился укрепить русский национализм как противовес советскому коммунизму, но вместо этого создал трещины из-за национальных интересов среди самих эмигрантов. Он стремился преодолеть разногласия между различными общинами советских эмигрантов, но, если что и сделал, так это ужесточил их. В некоторой степени вину за эти плачевные результаты нес Амкомлиб. Оригинальный план УПС исходил из нереалистичного предположения, что политические организации эмиграции смогут забыть о своих разногласиях и сформировать сплоченный антикоммунистический блок, что было сложной задачей для русских организаций, предоставленных самим себе, и практически невозможной для эмигрантских групп, представляющих разные национальности. Столкнувшись с распрями среди эмигрантов, импровизированные попытки фигур из Амкомлиба выправить положение, как правило, делали только хуже; вспомним действия Спенсера Уильямса в деле Далина, столкновение Левина с эмигрантами до и после Висбадена и непостижимый курс Стивенса в украинском вопросе.

Ошибки Амкомлиба, безусловно, были менее важны, чем более фундаментальная проблема, терзавшая единый фронт: спорная природа многонациональной государственности в России. Русские были преданы делу воссоздания России как «семьи народов», но обнаружили, что их идеи встречают стойкое сопротивление со стороны как нерусских эмигрантов, так и Амкомлиба. Столкнувшись с невозможностью протолкнуть эту повестку, русские оказались обойденными и погрязшими в бесплодных конфликтах в широкой эмигрантской среде. Аргументы в баварских отелях и залах заседаний не были просто малопонятными склоками эмигрантов; они отражали важнейшие исторические дебаты о российской государственности. Неспособность русских эмигрантов навязать свою волю проекту единого фронта была запоздалым эхом событий в российской и советской истории. Русские эмигранты оставались верны представлению о многонациональной русской нации, концепции, уходящей корнями в интеллигенцию имперского периода и краткий эксперимент страны с демократией в 1917 году. Однако демократическое и многонациональное государство было убрано со сцены — а затем вытолкнуто в эмиграцию — Гражданской войной и коммунистической властью, которая слила русский национализм с многонациональным советским государством. В этом смысле проект единого фронта непреднамеренно предоставил пространство, в котором русские заново проигрывали дебаты о прошлом.

Обращенный в прошлое характер взглядов эмигрантов на Россию нашел выражение в любопытном обмене мнениями на заседании Совета НТС в 1950 году — самой националистической, напомним, из русских групп, участвовавших в едином фронте. Старый эмигрант Р. Н. Редлих (R. N. Redlikh), сам по происхождению балтийский немец, заметил своим товарищам-солидаристам, что «национальное самосознание» русских разошлось с современной реальностью. «Нет российской (rossiiskoi) нации», — высказал он мнение, так как «они [нерусские народы] либо хотят уйти, либо стать русскими (russkimi)». Выраженный Редлихом пессимизм по поводу жизнеспособности многонациональной российской нации, способной интегрировать другие этносы империи, задел за живое других лидеров солидаристов. Лидер НТС В. М. Байдалаков (V. M. Baidalakov) заметил, что «раньше русские [rossiiane] отдавали себя», под чем он явно имел в виду, что нерусские в царский период определяли себя как часть многонациональной российской нации. Байдалаков привел в пример себя, так как он был «украинцем» (он был казачьего происхождения), который хотел «оставаться в России». Если это и было опровержением довода Редлиха, то само обращение к царскому прошлому было показательным. Придерживаясь многонационального понятия русской идентичности, эмигранты работали наперекор истории.

Глава 6

Неохотные вожди

Возвышение Американского комитета по освобождению от большевизма

Соотечественники! Долгое время советский режим скрывал от вас сам факт существования эмиграции… Мы были накрыты надгробной плитой молчания, но мы не умерли. Мы прекрасно понимаем, почему Советы решили даже не ругать нас в письменных или устных нападках. Это означало бы постоянно напоминать народу о существовании антибольшевистской России, которой не нашлось места на родине, о России, которая подняла оружие против большевизма и по сей день ждет своего часа.

Так звучала первая русская трансляция 1 марта 1953 года радиостанции «Освобождение от большевизма» (Radio Liberation from Bolshevism). Проект подставной организации ЦРУ — Американского комитета по освобождению народов России (American Committee for Liberation of the Peoples of Russia, Inc.) (Амкомлиб/Amcomlib), — радио представляло себя как дело эмигрантов, рупор «антибольшевистской России» за рубежом. На самом деле вещание велось от имени «Координационного центра антибольшевистской борьбы» (известного по русской аббревиатуре как КЦАБ), при этом вопрос об американском спонсорстве оставался в тени. В радио мы видим воплощение стратегии психологической войны Амкомлиба: использование эмигрантов в качестве инструментов, с помощью которых можно оторвать советский народ от его коммунистических правителей.

Первая трансляция вскоре стала любопытным историческим пережитком. Радио «Освобождение» (Radio Liberation), переименованное в «Радио Свобода» (Radio Liberty) в конце 1950-х годов, превратилось в масштабное пропагандистское предприятие против СССР, которое просуществовало в измененных формах до конца Холодной войны и после неё. Тем не менее, связь радио с политическими целями эмиграции стала неясной. КЦАБ, организация, созданная в рамках проекта единого фронта Амкомлиба, распалась всего через несколько месяцев существования из-за распрей среди эмигрантов, что побудило Амкомлиб взять на себя прямое спонсорство радио и других проектов политической войны. Хотя оно всегда полагалось на эмигрантов в своей деятельности, «Радио Свобода» больше не претендовало на то, чтобы говорить от имени «антибольшевистской России», ожидающей дня, чтобы взяться за оружие. Вместо этого радио представляло себя как суррогатную свободную прессу для Советского Союза и подчеркивало свою приверженность западным журналистским стандартам.

На протяжении десятилетий переход от задуманного лидерства эмигрантов к лидерству США над радио «Освобождение» (Radio Liberation) получал отчетливо предвзятую трактовку. После краха проекта единого фронта члены Амкомлиба критиковали эмигрантов за неспособность «поставить единство выше партийности, а победу над большевизмом выше личных обид», растратив возможность для политических действий, которую им предложили американцы. Напротив, русские поносили Амкомлиб за то, что тот встал на сторону нерусских сепаратистов и относился к русским как к подчиненным, а не равным. Исторические отчеты повторяли эти поляризованные обвинения из 1950-х годов. Англоязычная литература, включая несколько исследований, написанных бывшими сотрудниками радио или «Радио Свободная Европа» (Radio Free Europe), его сестринской структуры, вещающей на Восточную Европу, представляет относительно беспроблемный процесс, в котором Амкомлиб вмешался, чтобы заменить безнадежно неэффективных эмигрантов в управлении радио «Освобождение» (Radio Liberation). Напротив, недавний российский отчет реабилитирует аргумент эмигрантов о том, что американцы властно захватили контроль над русскими инициативами.

Обе эти перспективы упрощают трансформацию отношений между Амкомлибом и эмигрантами в 1950-х годах. Взгляд Амкомлиба на эмигрантов как на неумелых и политически токсичных вряд ли удовлетворителен, не в последнюю очередь потому, что он отвлекает внимание от собственной роли Американского комитета в потоплении единого фронта. И наоборот, обвинение эмигрантов в том, что Амкомлиб был безжалостным эксплуататором эмиграции, противоречит документальным свидетельствам, представленным здесь, которые рисуют картину организации, придерживавшейся своей эмигрантской программы, несмотря на значительное внешнее давление внутри правительства США.