Как говорится в древних книгах: наша Правда всесильна, потому что она верна. Фантастический рассказ на эту тему.
Север начинался там, где заканчивались имена.
Дороги здесь больше не назывались – их просто резали колесами телег да сапогами дезертиров. Леса стояли черные, как обугленные зубы, и ветер таскал между ними клочья дыма, будто кто-то огромный и невидимый давно уже доедал этот мир, обгладывая его до самого горизонта. С неба сыпалась какая-то зола пополам с дождем, и вода в лужах казалась красной, пока не присмотришься.
Рыцарь ехал один.
Лошадь под ним была чужая – он нашел ее вчера утром, она щипала траву рядом с телом хозяина, у которого уже не было лица. Седло – чужое, железное, натирающее до крови. Плащ – срезан с трупа, еще хранил запах смерти, но грел. Только шлем оставался его собственным – погнутый, с треснувшим забралом и выбитым знаком: круг, перечеркнутый молотом. Рыцари Правды. Братство Равенства. Теперь их почти не осталось. Теперь их считали либо сказкой для дураков, либо опасной ересью, за которую полагался кол, – смотря кто рассказывал.
А может и действительно не осталось – и он последний.
Он не помнил, как именно пал Орден. Воспоминания спутались в кровавую кашу.
Помнил только, как небо над Цитаделью стало красным – не от заката, а от зарева пожаров. Как стены, которые казались вечными, пошли трещинами, будто их сжали чьи-то гигантские пальцы. Как братья падали вокруг – не сражаясь, а просто разрываясь изнутри, словно правда, которую они носили в сердцах, вдруг стала тяжелее их тел и разорвала их, не выдержав веса. Он видел, как Магистра, старого, седого, сжигали заживо на воротах, и тот не кричал, а всё повторял Главные Слова: …от каждого по способности… каждому по труду… , пока гортань не обуглилась. Кричали другие. Кричали так, что хотелось вырвать себе уши.
С тех пор он ехал.
На Север.
Говорили, там, где реки уже сковывает лед, а солнце не поднимается выше макушек сосен, есть город. Маленький. Упрямый. Город без стен, но с сердцем из гранита. Где люди делят хлеб не по праву силы, а по нужде. Где не кланяются ни королям, ни купцам, ни жрецам в расшитых рясах. Где нет слова «моё», а есть только «наше». Другой Орден. Но только Орден простонародья, который родился не из книг и знания, а из труда и нужды. Город, которого почему-то боялась даже сама Тьма.
Он не верил в этот город. Слишком много чудес он уже похоронил. Но он поехал.
Потому что под плащом, в холщовой сумке, пропитанной воском, лежал трактат. Последний экземпляр. Самый важный. Говорили, что слова эти были написаны до прихода Тьмы. Трактат, объясняющий, почему мир устроен неправильно и как переплавить его заново. Если город, этот призрачный Северный Оплот, существует – он должен получить трактат. Если нет – значит, всё, что он любил, было ошибкой.
Первую серьезную стычку он не искал.
Они сами нашли его в низине, у сломанного распятия. Трое наемников, заросших грязью, обмотанных сыромятной кожей, с крючьями вместо копий – такими сдергивали всадников. Их лица были обмазаны сажей, а пахло от них, как от гнилого мяса, которое неделю пролежало на солнце.
– Что везешь, чистенький? – спросил один, скаля черные пеньки зубов и глядя на сумку. – Сладости? Бабское тряпье? Дай сюда, может, подохнешь быстро.
Рыцарь не ответил. Он только сжал меч – простой, без украшений, но тяжелый.
Они пошли вперед, разбрызгивая грязь.
Он ударил первым.
Сталь скользнула, как мысль – быстро, холодно и зло. Первый упал сразу, захлебнувшись криком. Второй закричал, когда его плечо разошлось до самой грудины, открыв миру розовые легкие. Третий оказался проворнее – он успел воткнуть свой крюк в бок лошади, глубоко, по самую рукоять.
Лошадь взвизгнула так, что у Рыцаря заложило уши, и рухнула, придавив ему ногу. Он упал, выронив меч.
Дальше было грязно. Очень грязно.
Кровь, жижа, чужие зубы на его руке. Крюк вырвали из тела лошади вместе с куском дымящегося мяса и замахнулись на него. Чужая рука, вцепившаяся в горло, осталась в его хватке отдельно от человека – он оторвал её, сам не поняв как. Чей-то живот лопнул под его сапогом, и оттуда полезло наружу что-то блестящее и живое, похожее на огромного червя, будто не согласное умирать внутри мертвеца. Визг, хруст, мат – всё смешалось.
Когда всё закончилось, он долго сидел прямо в луже, рядом с тремя трупами и умирающей лошадью. Лошадь дергала ногами, хрипела, потом затихла, глядя в небо мутным глазом.
Он встал. Нога болела, но, кажется, была цела.
Сумка была цела. Он проверил её дрожащими руками.
Этого было достаточно.
Он шел пешком.
Дни смешались в один бесконечный, кровавый ком. Иногда он встречал людей – если то, что осталось, можно было так назвать.
Однажды он набрел на старуху, которая тащила за собой тележку, полную детских черепов. Они были чисто выскоблены и даже блестели на тусклом солнце. Она остановилась, уставилась на его сапоги и предложила обмен. Черепа на сапоги. Сказала, они «еще теплые, хорошие, мальчики всё больше». От неё пахло так же, как от тех наемников – гнилью и смертью. Он прошел мимо, и она долго плевалась ему вслед, выкрикивая проклятия.
Однажды он вышел к костру, у которого сидел отряд в лохмотьях, когда-то бывших формой с королевскими гербами. Они сидели кружком и пели гимн, но слова были чудовищно перепутаны: вместо «слава» – «жрать», вместо «корона» – «кровь», вместо «Отче наш» – ругань и имя какой-то бабы. Они раскачивались и выли, не замечая его, погруженные в свое безумие. Он обошел их стороной.
Однажды он увидел человека, прибитого к дереву. Не гвоздями – его собственными костями. Кто-то сломал ему руки и ноги и острыми обломками ребер пришпилил к стволу. Человек этот еще дышал, хрипел и, увидев Рыцаря, заплакал. Просил воды.
Рыцарь остановился. Достал флягу. Напоил его.
Человек выпил, всхлипнул, прошептал «спасибо» и умер прямо у него на руках. Рыцарь закрыл ему глаза и пошел дальше. Комок стоял в горле.
К Северу становилось холоднее.
И тише. Словно сам мир, накричавшись вдоволь, охрип и теперь только шевелил губами, не в силах издать ни звука. В воздухе запахло первым льдом.
На четвертый или пятый день – он уже сбился со счета – его настигли.
Это были не люди.
Они двигались слишком быстро. Слишком плавно. Слишком правильно, как будто их вырезали прямо из ночи и пустили по земле гулять. Их доспехи не блестели, клинки не пели. Они просто делали свою работу.
Один удар – и Рыцарь понял, что не успеет даже поднять меч. Клинок, тонкий и длинный, как осиное жало, вошел ему под ребра с левой стороны, пропорол что-то внутри и вышел из спины.
Он ответил. Машинально, на одном упрямстве. Взмах – и один из нападавших остался без головы. Она покатилась по земле, даже не изменив выражения лица. Но остальные не остановились. Они не злились, не кричали, не ругались. Просто продолжали его резать, спокойно и методично.
Он упал. Они постояли над ним, глядя пустыми глазницами, и ушли так же бесшумно, как появились.
Он лежал на спине, чувствуя, как подтекает под плащом теплая кровь, и смотрел в небо.
Небо было серое. Ровное, как холст.
Хорошее небо. Спокойное.
Он попытался встать. Боль скрутила его в узел, из глаз посыпались искры.
Не получилось.
Попробовал снова. Удалось. Он встал на четвереньки, потом выпрямился, держась за обожженное морозом дерево.
Он взял сумку.
Пошел. Точнее, пополз.
Город появился внезапно. Точнее, сначала была сопка, на вершине которой был установлен Символ. Очевидно, его силы хватало, чтобы удерживать Тьму. Потому что исходящую от него силу можно было потрогать рукой.
Он выполз из-за сопки, как зверь из норы. Ни стен, ни рвов, ни частоколов – просто рубленые дома, прижавшиеся друг к другу плечами, будто им было холодно и страшно поодиночке. Над крышами вился дым – ровный, мирный. Домашний. И от этого зрелища у Рыцаря защипало в глазах. Голоса. Женские, мужские, детские.
Живые голоса.
Он дошел до первых людей. Мужик с топором, баба с корзиной рыбы, ребятня, игравшая в снежки. Они обернулись на него.
Он упал прямо перед ними, в снег, и успел только прохрипеть:
– Я… оттуда… от Правды…
Его подхватили, понесли. Кто-то кричал: «Люди! Это наш! Это рыцарь Правды, вы гляньте-ка на шлем!», кто-то плакал навзрыд, кто-то матерился, пытаясь заткнуть рану паклей.
Он смутно чувствовал, как его кладут на лавку в теплой избе. Как льют в рот какую-то обжигающую жидкость. Как чьи-то руки, пахнущие хлебом и луком, сжимают его ледяные пальцы.
– Вы… – прошептал он, с трудом ворочая языком. – Вы… делите всё? Хлеб… работу… детей?
– Делим, – ответил ему чей-то голос, твердый и спокойный. – Всем миром делим. По совести. По нужде.
Он улыбнулся. Кровь уже подступила к горлу, пузырилась на губах.
– Тогда… не зря… Не зря я… – Он дернулся, пытаясь приподняться. – Там… в сумке… трактат… Последний… Из прошлого…
Он хотел сказать еще что-то, объяснить, предупредить, но силы кончились. Он умер легко, почти сразу, с этой блаженной улыбкой на лице.
Похороны были тихими, но торжественными.
Не в пример тем кровавым пирам, что он видел по пути. Его завернули в чистую холстину, положили в мерзлую землю с мечом и шлемом. Дети, серьезные, как маленькие старички, кидали горсти земли, как их учили. Старики стояли молча, сняв шапки.
Потом, когда холм сравняли с землей и поставили простой деревянный крест без имени, но с выцарапанным на нем Символом – скрещенным серпом и молотом, принесли его сумку.
– Это его. Рыцаря, – сказал мужик с топором. – Говорил, важно.
– Значит, важно, – кивнул староста, седой как лунь.
Они развернули промерзшую ткань.
Внутри лежал свиток. Плотный, из хорошего пергамента. Старые, пожелтевшие страницы. С очень четкими, незнакомыми, но удивительно аккуратными буквами, сложенными в ровные строки.
Все ахнули: настоящих книг в этом мире почти не осталось, а те, что остались, стоили безумных денег.
– Ты читать умеешь? – спросили у долговязого парня в очках, перетянутых ниткой.
– Умею, – сказал тот, бережно принимая свиток. – По-нашему, по-печатному… Но это… это не совсем наша грамота.
– А чья?
Парень долго всматривался, водил пальцем по строкам, шевелил губами. Бережно пролистал несколько страниц.
– Не пойму, – признался он наконец. – Буквы как бы и наши, но слова какие-то непонятные. Но… глядите, они повторяются. И это точно не псалмы.
– Читай, что видишь, – велел староста.
Парень сглотнул, пролистало к началу, к первой странице, наклонился ниже и начал выговаривать по слогам, спотыкаясь на каждом звуке:
– На самом верху тут Символ. А потом написано: «Про-ле-та-ри-и всех стран, соединяйтесь…»
В толпе, собравшейся у могилы, стало тихо. Даже ветер, казалось, притих, слушая.
– Какие еще пролетарии? – прошептала какая-то женщина.
– Дальше не пойму… тут… – парень мучительно щурился. – «Печатается по решению ЦК КПСС».
Слово упало в толпу, как камень в пруд. Люди переглянулись. Староста нахмурился.
– ЦК КПСС? А это что за зверь такой?
– Не знаю, – парень заёрзал. – Но слово важное кажется. Красными буквами напечатано. И вот еще… имена, похоже.
– Имена? Чьи?
Парень прочитал, тщательно выговаривая незнакомые сочетания:
– Карл… Маркс… и Фридрих… Эн-гельс… о ком-му-низ-ме. Школа начинающего про-па-ган-дис-та. Москва. По-лит-из-дат. 1955.
Долгая, звенящая тишина повисла над кладбищем. Кто-то перекрестился, кто-то покачал головой.
– Никогда про таких не слыхал, – сказал мужик с топором. – Ни про Карлов, ни про этих… Энгельсов.
– Это точно не имена святых, – задумчиво сказал старик.
– Про-па-ган… – попробовал кто-то повторить, но не смог. – По-лит-из-дат.
– А Москва – это что такое?
– Коммунизм вот еще какой-то, – сказала женщина из толпы.
Парень растерянно посмотрел на них, потом на свежий могильный холм.
– Я тоже не знаю, что это значит. И цифра – 1-9-5-5? Но он, – он кивнул на крест, – он ведь нёс это через всю эту мясорубку. Через земли, где людей заживо жрут. Он умер, но донёс. И на первой странице Символ.
Староста взял свиток в руки, повертел, словно взвешивая.
– Значит, это самое главное, что у него было, – сказал он наконец. – Он жизнь за это отдал. И нас нашел. Рыцарь Правды. Подумать только, они действительно существуют. Я всегда думал, что это легенда.
– А если это какая-то ересь? – робко спросил кто-то. – Или обманка? Мы же люди простые, неучёные. Может, запутать нас хотят?
– А если это правда? – резко ответила женщина, та самая, что держала Рыцаря за руку перед смертью. – Он же спросил: «Делите?» Мы ответили: «Делим». Может, тут про это и написано? Про то, как правильно делить, чтоб не было больше таких, кто на костях пляшет?
Парень осторожно, почти с благоговением свернул свиток.
– Тогда что нам делать?
Староста посмотрел на север, где за лесами уже занималась холодная заря, потом на своих людей.
– То, что он хотел, – сказал он твёрдо. – Книгу сохраним. А раз написано непонятными словами, значит, будем учиться. Найдём, кто переведёт. Или сами выучим эти слова. Прочитаем книгу. И поймём.
Он хлопнул парня по плечу.
– Так что береги свиток, грамотей. У нас теперь есть своя книга. А значит, есть надежда.
Расходились люди с кладбища молча, но в глазах у многих теплился новый, незнакомый свет. Что-то изменилось.